?

Log in

Journal · Title


Subtitle

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
В детстве нравилась мне одна девочка.

Каждое утро встречал её по пути в школу, шёл следом, не отставая, и мечтал о том, как однажды подойду и...

Но был я скромен и боязлив. А ещё слишком хорошо воспитан. Имени девочки не знал, хоть мы и учились в параллельных классах. Спросить друзей, разумеется, не решался. Засмеяли бы.

Улицы заливало дождями и мокрым снегом, а в душе моей романтичной цвело вечное лето.

Так мы и прогуляли сентябрь. И октябрь. И ноябрь. Она впереди  — коричневое пальто, сапожки, портфель, и волосы светлые, воздушные, вьются из-под вязаной шапочки. Позади, сохраняя дистанцию в двадцать шагов, плёлся я, утешаемый фантазиями о том, как девочку собьёт автомобиль. А я спасу её — буду нести на руках аж до поликлиники.

И вот в конце декабря учителя устроили для школьников праздничный вечер: накрыли столы в буфете, зажгли гирлянды, включили музыку. Я грустил в углу со стаканом лимонада и пялился на танцующих ребят.

— Привет!

Обернувшись, я едва не поперхнулся. Рядом сидела она, усердно ковыряя ногтями в зубах.

— Лук из котлеты застрял, - пояснила девочка, улыбнулась расчудесно - да как харкнет в стену!

Так закончилось моё вечное лето. 
* * *

Водитель Жора работал на стройке, а жил в цементовозе. Завистливо наблюдал он, как счастливые новосёлы обживали квартиры в новых домах, пока однажды не проник тайком в одну из таких квартир и не прикинулся стремянкой. Притворяться у Жоры получалось так ловко, что хозяйка, бесперспективно одинокая дама, не заметила подвоха.
Ничего не заподозрила Агнесса Кондратьевна, когда вместо стремянки обнаружила в кладовке капсульную кофеварку, затем кофеварку сменили холодильник, старый чёрно-белый телевизор и книжный шкаф. Со временем Жора научился даже принимать очертания душевой кабинки, встроенного в стену гардероба и розетки из вспененного полистирола для люстры.

Чем глубже Жора вникал в личные секреты Агнессы Кондратьевны, тем привлекательнее она ему казалась.

— Агнесса Кондратьевна!  — объявил однажды Жора дикторским голосом, обернувшись радиоточкой.  — Вы изумительно прекрасны!

Агнесса Кондратьевна поморщилась, будто услышала в эфире помехи, и нажала на кнопку выключения.

— Агнесса Кондратьевна! - повторил Жора настойчивее, явившись перед дамой в собственном обличии. — Вы фантастически красивы и умны. Выходите за меня замуж.

— Вы что такое?!  — спросила Агнесса Кондратьевна, пронзив его сквозь очки полным иррационального ужаса взглядом.

Жора, заикаясь, представился.

— Георгий?  — пробормотала озадаченная дама. - Георгий... Георгий...

И выбросила Жору в полиэтиленовом мешке на помойку, откуда его вечером увезли мусорщики, приняв за грязь.
* * *
О чём я думал, когда мчался на старом мотоцикле по петлявшей вдоль побережья Великой океанской дороге, чтобы в конце пути отыскать этот маленький одноэтажный дом с пирамидальной крышей, эту тихую пристань из пожелтевшего рекламного буклета?

Мог ли я предположить, что уже через неделю шквалистый ветер обрушится на его стены, угрожая выбить окна и разнести кровлю на отдельные черепицы?

Ливни вернули к жизни водопады на севере. В их монотонном бормотании мне чудились уговоры шамана, который заклинал дождь, помешивая в котле варево из опиумного мака и чешуи одноглазого тайпана.

В тот вечер я коротал время за просмотром записей матчей по австралийскому футболу. В правилах я не разбирался, поэтому думал о призрачных лесах, выбеленных солёным морским ветром.

Из забытья меня выдернул звон колокольчика снаружи. Я нехотя встал с дивана и направился в прихожую.

За стеклянной дверью копошилась фигура констебля. В плаще, с которого ручьями стекала вода, он выглядел жалко, поэтому я пригласил его войти.

— Вчера ночью за холмами разбился вертолёт. - сообщил он с порога. - Вы слышали что-нибудь?

— Вряд ли. Я крепко сплю.

— Честно говоря, так и думал, но работа есть работа.

— Хорошо вас понимаю.

— Я могу воспользоваться вашим... - он замялся и виновато улыбнулся.

— Конечно, дальше по коридору вторая дверь слева.

Вернувшись в комнату, я выключил телевизор и уставился на обои, узор которых гипнотически извивался, напоминая выползающих из стен дождевых червей.

— Прошу прощения, - произнёс полицейский, бесшумно возникший в дверях. - Разговаривал на кухне с вашим братом.

— С кем?

— С вашим братом. Вы невероятно похожи. Если бы не его борода... Вы близнецы, я угадал?

— О чём вы? У меня нет брата. Я живу один.

Полицейский нахмурился и оглянулся, всматриваясь в темноту.

— Значит, вы утверждаете, что кроме вас никого в доме нет?

Я пожал плечами.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, - рука полицейского опустилась на кобуру пистолета. - Я должен кое-что проверить.

Кивнув, я улёгся на диван, накрылся пледом и задремал.

Мне приснилось будто меня разбудили отблески полярного сияния за окном. Из кухни доносился чей-то плач, тихий и пугающий. Я попытался проснуться, но опять оказался в комнате, озарённой полярным сиянием. И услышал тревожный плач из глубины дома. Я просыпался снова и снова, и никак не мог проснуться по-настоящему в мире, скупом на страшные чудеса.

Я хотел стать одним из семи сотен жителей потерянного на карте посёлка, болеть за местную футбольную команду, относить бельё в прачечную самообслуживания по субботам, глазеть на туристов у сырного музея и убивать печень, улыбаясь уродцу Смидди с бутылочным горлышком вместо головы, в крепкой уверенности, что деньги, потраченные на собственную смерть, спасут умирающих от рака детей.

Но всё было зря.

Когда я выволок чемодан на обочину Принсес хайвей, ливень почти закончился.

Рассветное солнце поднималось из-за океана, чтобы наполнить паруса моего сердца чудовищным светом нового дня.
* * *
На севере одичавшем, ещё дальше, чем холмы, средь которых течёт Полуночная Пыя, у самого Белого моря вздумали однажды мы хоронить Геннадия. Его как раз нашли на берегу за день до описываемых событий: разбухшим, позеленевшим, и с лицом, обглоданным раками.

- Геннадий! - окликнули мы то, что когда-то было Геннадием. Но лишь волны игриво перекатывались через его труп, а нервные чайки косили поочерёдно то левым, то правым глазом.

Уложили мы Геннадия в гроб, доской заколотили, чтобы не провоцировать обмороки, и принесли на кладбище.

По небу ползли угрюмые облака, привидения шелестели листвой, а заплаканные дети и родственники наблюдали за тем, как опускали в яму закрытый гроб, когда землекоп вдруг встрепенулся и трижды прокричал:

— Аркадий! Аркадий! Аркадий! - пальцем он указывал на фотокарточку Геннадия, прибитую к могильному камню.

— Геннадий! - поправили мы безумца.

— Нет! Аркадий! - упирался землекоп.

— Не стыдно?! При безутешной вдове-то и осиротевших детях-то?

— Стыдно будет вам, когда Аркадий увидит весь этот цирк.

Пока мы соображали, наливал ли кто землекопу до начала церемонии, тот ударил лопатой оземь и зашагал прочь, причитая на ходу:

- Что творят! Аркадий! Аркадий!

Похороны продолжились, но настроение у всех было испорчено. Мы наскоро закопали гроб и поспешили покинуть кладбище, утратившее атмосферу скорби и печали. Мы были раздосадованы и хотели выпить. Мы почти добрались до ворот, когда путь нам преградил сам Геннадий.

— А вот и Аркадий! - захихикал землекоп, выглядывая из-за его спины.

Безутешная вдова ахнула и упала без сознания на руки осиротевших детей.

— Геннадий? - уточнили мы.

— Когда-то я был Геннадий, но теперь я Аркадий, - сообщил мужчина, ранее знакомый нам как Геннадий.— Таково моё новое имя. А это мой новый друг. - он указал на землекопа. - а это мой новый дом. - он кивнул в сторону маяка на прибрежном холме. - и всё это моя новая жизнь.

— Но Геннадий! Не ты ли утоп три недели назад в море?

— Не я. И больше говорить нам не о чем. - подытожил Геннадий и удалился в сопровождении землекопа, оставив нас в недоумениях:

— Если Геннадий теперь Аркадий, то кто же лежит в гробу?

— Если тот, кто лежит в гробу, теперь не Геннадий, то кем будет Аркадий?

— Если Аркадий - всё-таки Геннадий, то пусть тот, кто лежит в гробу будет Аркадием.

Все согласились и отправились в дом: глушить ром и предаваться приятным воспоминаниям.

В дом, откуда три недели назад ушёл Геннадий.

В тот самый дом, чьи окна открывались на восток и запад, отчего комнаты напоминали каюты, а гости - участников кругосветной регаты.

В дом, куда после захода солнца вернулся Аркадий. Вернулся один. Без докучливого землекопа.

— Я совершил страшную ошибку, - объявил он с порога. - Невозможно начать новую жизнь. Слишком наивен и беспечен был я. Простите ли вы меня, друзья?

— Ах, Геннадий! Ах, Аркадий! - обрадовались было мы, но громкий и настойчивый стук в дверь прервал наше ликование.

Человек в одежде, увитой водорослями, шагнул в комнату. Обглоданное крабами лицо уставилось не то на Аркадия, не то на Геннадия.

— Ты украл моё имя! - произнёс утопленник. - Отдай моё имя!

Длинный обеденный стол, за которым сидели мы, задрожал и в одно мгновение осыпался в труху, увлекая за собой бутыли и стаканы с недопитым ромом. Ночь за окнами исчезла. Теперь там плескалась вода и кричали чайки. Дом плыл по морю, кружась, словно в водостоке кленовый лист.

Аркадий или Геннадий в панике огляделся, ища поддержки, но никого не увидел, потому что нас никогда не было и не могло быть в пространстве без времени.

— Отдай моё имя! - повторил утопленник. - Сейчас!

И двинулся на покойного.
* * *
У молодого человека по имени Агафон гнил рот. Зубы его, похожие на средневековые надгробия, чернели и крошились.

Агафон никогда не улыбался, чтобы не пугать людей нефтяной скважиной, зиявшей вместо рта. Завистливо сомкнув губные тряпки, он спал лицом к стене, и снились ему тараканы с человечьими зубами.

Однажды он встретил женщину, чьи зубы сверкали снежными отрогами столь нестерпимо, что Агафону мечталось выдрать их плоскогубцами.

— Ах, какие очаровательные ногти! - воскликнула женщина со страстью, свойственной истеричкам, и потащила Агафона в койку.

Ночь за фанерными стенами скрипела и грохотала. Ветер швырял в окно листвой и воробьями.

Молодой человек Агафон лежал на кровати. Без пальцев. Без жизни.

И только призраки зубов расползались по потолку.
* * *
* * *
У молодого человека по имени Агафон гнил рот. Зубы его чернели и рассыпались угольной пылью.

Агафон никогда не улыбался, чтобы не пугать людей смолистой дырой, похожей на подземное нефтяное озеро. Завистливо сомкнув губные тряпки, он спал лицом к стене, и снились ему тараканы с человечьими зубами.

Однажды он встретил женщину, чьи зубы сверкали снежными отрогами столь нестерпимо, что Агафону мечталось выдрать их плоскогубцами.

— Ах, какие очаровательные ногти! - воскликнула женщина со страстью, свойственной истеричкам, и потащила Агафона в койку.

Ночь за фанерными стенами скрипела и грохотала. Ветер швырял в окно листвой и воробьями.

А молодой человек Агафон лежал на кровати. Без зубов. Без пальцев. Без жизни.
* * *
Для своих девяти лет мальчик Лёва был хитрованом с фантазией, коей позавидовал бы рвущий волос и воющий в голос писатель.

— Мама! - завопил он, вбегая в квартиру. - Беда!

— Лёва, что случилось? - спросила мама дрогнувшим голосом.

— Мама, меня побили.

— Кто тебя побил, Лёва?

— Какие-то негодяи! Побили и отобрали деньги. Прости, мама... Не купил я баклажанов...

— Ах... Лёвушка. Какие баклажаны... Врача! Срочно!

— И жандарма, - участливо добавил отец из-за двери в уборную.

Мальчику Лёве соврать - что таракану усы оторвать. Никакие хулиганы на него, конечно, не нападали, увечий его розовощёкому личику не наносили и денег не отнимали. Деньги были прокатаны на каруселях, простреляны из пневматического ружья в тире и брошены заводной обезьяне, ловко скакавшей на плече у циркача.

— Рост высокий, голова бритая, спортивного телосложения, был одет в тренировочные штаны и белую футболку, - объяснял мальчик Лёва хмурому жандарму. - Второй пониже. Щуплый. В кожаной дублёнке и кепке. Сильно заикался.

Вскоре мальчик Лёва вышел из квартиры повеселевший. В его кармане позвякивала новая порция монеток. И решил мальчик Лёва проездить эти монетки на общественном транспорте.

Троллейбус был пуст. Почти пуст. На задней площадке двое грызли семечки, сплёвывая шелуху. Один — высокий лысый здоровяк в тренировочных штанах. Второй — тощий пижон с наглым лицом.

— А в-вот и н-наш с-супчик! - он ткнул приятеля локтем в бок.

Двери захлопнулись. Троллейбус тронулся с места. Отступать было некуда. Только в открытом потолочном люке голубело майское небо.

Мальчик Лёва, подпрыгнув, ухватился за край люка, подтянулся, вылез на крышу троллейбуса.
И побежал по проводам, искрясь и сверкая.
* * *
* * *
Вышли засветло. Вышли за неделю. Вышли, пока не ушла вода. Пока не растаял снег в верховьях. Пока не сломался в лодке мотор. Лодку тащили через мелководье. Тащили бечёвкой. Тащили буксиром. Тащили кромкой сосняка. Потом кромкой болота. Потом кромкой ельника. Потом кромка весла перестала цепляться за гребни илистого дна, и мшистые берега разбежались, исчезнув в тумане.

Туман расстилался, укрывая мшистые берега от взглядов людей. Людей, пропахших бензином и дымом от костра. Люди плыли по маршруту. Плыли по заполярным звёздам. Плыли по руслу реки. И до самого устья реки, впадающей в реку, впадающую в океан.

Люди смотрели, как едут по тундре трактора. И как бульдозера. И как байдарка. Ах, как было чудесно и хорошо в ту весну.

И коленчатый вал.
* * *
Занимаясь глобальной оцифровкой восьмидесяти кассетных альбомов автора, записанных в девяностые, начинаю осознавать, как сильно всё-таки должны были любить этого автора люди, которые добровольно соглашались слушать сей кошмар. И ещё. Совершенно не помню истории создания половины песен и стихов, не помню, где и с помощью чего записывалось. А на одной кассете обнаружено, как автор в течение часа под странные музычки зачитывает не менее странный рассказ (вероятно собственного сочинения). Голос вроде похож, но чужое всё и незнакомое, будто сквозь трещину в реальности оное просочилось. Жамевю какое-то... Таблетиц попить что ли.

Я вот к чему... Выкладывать в общем доступе стыдно. Это как венерическая болезнь, как визит к психологу или завтрак в McDonald's. Поэтому пишите письма. Кому надо.
* * *
* * *

Previous