Journal · Title

Когда автор с восхищением рассматривал полуразрушенное здание в Серпухове, какой-то господин заявил, что в Нижнем Новгороде подобных домов – тыщи, поэтому в Нижнем автор хотел побывать оченно давно. Пару раз даже порывался купить билет на поезд и уехать туда на пару дней. Но приступим к рассказу.

Радость встречи была взаимной.

( Продолжение )

Лето в прекрасном городе Ярославле отличается от зимы тем, что всё зелёное и не холодно. Вот и все отличия. Как и зимой, жители активно занимаются спортом.

( Продолжение )

И напоследок несколько забавных фрагментов, выхваченных из городских пейзажей.

Фонтанирующая бесконечность.

( Продолжение )

Об истории города всегда можно узнать из туристических буклетов. По мнению составителей сих буклетов для представления культурных, промышленных, экономических, спортивных и прочих аспектов жизни города достаточно перечислить количество заводов, фабрик, кинотеатров, музеев и стадионов. Поэтому из туристических буклетов вы никогда не узнаете об истинной культурной жизни города, а о субкультурной – тем более.

( Продолжение )

Чтобы узнать и понять город, в котором оказался впервые, уловить его пульс, почувствовать его дыхание, необходимо, чтобы об этом городе рассказал не унылый до тошноты гид, вещающий монотонным голосом одно и то же каждый день по десять раз, а непосредственно житель города. Сия теория подтвердилась именно в Астрахани, где меня встретила замечательная барышня по имени Маша, рассказавшая о городе больше, чем все вместе взятые гиды в других городах. И поэтому заметка об Астрахани публикуется вне очереди и будет состоять из трёх частей.

Это такой завуалированный намёк в адрес одного хорошего господина из Екатеринбурга с расчётом на то, что автор когда-нибудь сподобится прибыть в Екатеринбург. А он сподобится, не сомневайтесь.

Астрахань почти всегда – как при царской России, так и при России нынешней (уж не знаю, как назвать – «демократическая» звучит как-то иронично, а «тоталитарная» - глупо и поверхностно), оставалась городом приграничным со всем вытекающим – городом, которым поочерёдно владели и хазары, и татары, и казаки. Количество национальностей, представители коих проживают здесь, исчисляется десятками. Например, отношения с Ираном, зародившиеся несколько веков назад, не ослабевают до сих пор – на набережной стоит иранское посольство. Но обо всём по порядку.

( Продолжение )

Друззя, я восхищён вашим мужеством и вашей стойкостью! Спасибо вам за то, что терпели всю содомию, которой автор засорял ваши прекрасные френдовые ленты.

Если меня не угнали в полон неразумные хазары и посудина, на которой плыву, не развалилась от климатических аномалий, то завтра в девять утра я сойду на берег Химкинского водохранилища и скажу:

— Это не Рио...

Хотя нет. Банально. Лучше скажу:

— Это не Мао...

Нет. Патологично. Лучше ничего не скажу, а просто приеду домой и напишу в журнале:

«Друззя, я восхищён вашим мужеством и вашей стойкостью! Спасибо вам за то, что терпели всю содомию, которой автор засорял ваши прекрасные френдовые ленты».

Девочка Катя сидела за письменным столом и усердно решала примеры по математике. Чуть поодаль на диване её мама вязала тёплый шарф. На коврике у двери полосатый кот облизывал пушистый живот. На стеллажах задумчиво молчали толстые книги. Тикали часы. Вполголоса бормотал телевизор. Уютно горел торшер цвета какао. Вечерним сквозняком дышала форточка. Соседи за стеной двигали мебель.

Вдруг из коридора послышался звук отпираемого замка, и Катя с криком «Папа! Папа пришёл!» выбежала из комнаты. Мама отложила спицы и, не спеша, последовала за ней.

Папа в спущенных штанах стоял на пороге, опершись о платяной шкаф, и мотал головой. Неловкими движениями он пытался снять ботинки, стуча пяткой одной ноги по носку другой. Наконец ему это удалось, и слетевший ботинок, описав широкую дугу, врезался в настенный календарь с изображением витрувианского человека.

- Кто хозяин в доме? – проревел папа и, не удержав равновесия, кубарем покатился с порога по половику, высоко задирая ноги.

Вчера мы крыли матом
И лезли на Памир.
Сегодня мы — объедки
И в кастрюлях жир.


P.S. Хороший человек etal настоятельно рекомендовал, чтобы я, будучи в Чебоксарах, обязательно попробовал «Букет чувашии», местное тёмное пиво. Сейчас мой бриг причалил у столицы Чувашской республики, а это значит, что через четыре дня я буду в Москве, и вы, друззя, узнаете, как всё было на самом деле.

Когда часы отбивали полночь и крестьяне из племени костяных топоров задували свечи, когда деревня проваливалась в ночной мрак, на дорогу выходил шатун и колобродил. Устали крестьяне от его колобродств, посадили в звериную клетку и судить.

- Как ты смеешь не спать по ночам?! – спросил у шатуна сельский староста.

- Трам-та-ра-рам! – страшно загрохотал шатун, звеня цепями.

- А вот вздёрнем тебя на суку! – погрозил печатью судебный пристав.

- Ку-ка-ре-ку! – запел петухом шатун, вскинув коленце.

- Покукарекай мне тут! – разозлился пожарный. – Вот позовём Килима Джаро!

Шатун вдруг присмирел, хвост поджал и тоскливо заскулил.

- Ага! – обрадовались крестьяне. – Килим! Килим! Килим!

Сельский староста ударил посохом об алтарный пень и велел позвать Килима Джаро.

- Чего его звать? – крикнул кто-то из толпы. – Здесь я!

Все оглянулись и увидели богатыря Килима, сидящего верхом на гнедом дикобразе.

- О, могучий Килим! – обратился к нему сельский староста. – Слава твоя, изувера и палача, на всю Антарктиду гремит! Подскажи нам, Килим, что делать с пойманным шатуном-колобродником?

- Остолопы! – рявкнул во весь свой могучий глас Килим-богатырь. – Пока вы тут дурью маетесь, лихое худо пришло в нашу деревню!

- Какая беда, Килим? – перепугались крестьяне.

- А вот какая! Пожаловали к нам дровосеки из соседнего села, рубят лес наш под корень! Экологическая катастрофа, между прочим! – Килим потянул вожжи и, ударив пятками в бока дикобраза, унёсся вскачь.

- Дровосеки?

- Лес?

- Катастрофа?

Засуетились крестьяне, похватали что под руку подвернулось и поспешили за ним.

А шатун, воспользовавшись паникой, перегрыз прутья, выскочил из клетки и пустился наутёк, радуясь и колобродя.

P.S. Нет-нет, друззя, не обольщайтесь. Это не самый бредовый рассказ из всех, что я для вас приготовил, когда собирался в поездку. Дальше — круче. Напоминаю, что в данный момент моя галера движется по Волге по направлению к Москве. Интересно, на кого я сейчас больше похож - на бурлака или на того чувака в красной рубахе, что стоит на барже у Ильи Ефимовича.

Чьё-то глупое дитё потерялось в опасных джунглях. Глупое дитё собирало рогульник и багульник. Вдруг из чащи выскочил тигр и хочет дитё рвать.

- Не рви меня, тигрик! – заплакало дитё. – Я жалкое, хилое, беспомощное дитё.

Пожалел тигр дитё, не стал рвать. А дитё выросло, возмужало, окрепло - и порезало животное на пласты, и поджарило в папильотке.

Один мальчик проснулся и сел на стульчик.

- Ты чего это расселся, сидун? – заругалась на мальчика мать. – У всех дети как дети, а ты сидун! У соседки сынок не балует, а лепит, творит и рисует. Сходил бы в магазину и купил пластилину!

Пошёл мальчик в магазину и принёс пластилину.

- Что это ты за пакость приволок? – заругалась мать. – По углам цветёт грязища, а вот у соседки углы-то почище! Взял бы швабру и таз, да прочистил бы унитаз!

Взял мальчик швабру и таз и чистить принялся унитаз.

- Что это ты в унитазе забыл? У соседей сыны как сыны, а мой – дебил! – заругалась мать. – Гляди, у соседского забора красные какие помидоры! Сходил бы лучше на огород, покуда овощ не пожрал крот.

Пошёл мальчик на огород, облачился в лохмотья и по грядкам пугалом запрыгал.

- Что это ты скачешь, аки бомжара, намазанный скипидаром! – заругалась мать. – У соседки сын кальмаров в винном соусе готовит, запах ароматный носы ломит. Иди-ка лучше на кухню да свари макарон.

Стал мальчик на кухне варить макарон. Варил-варил, да всё пожёг. И сел обратно на стульчик. Поругалась на мальчика мать и, махнув от отчаянья рукой, ушла ужинать к соседям. Но соседей дома не оказалось, потому что приезжали эскулапы, констатировали пищевое отравление и вывезли всех на городской пустырь в пластиковых мешках.

Вернулась мать домой, глянула на сына ласково, погладила по загривку и сказала:

- Какой же ты у меня всё-таки хороший.

Ехал как-то на телеге набожный купец. Зима была, метель мела. Холод собачий. Кутается в шубы набожный купец, из термоса кофий попивает и вознице кричит, чтоб с дороги не сворачивал. Возница-то парень бывалый, носом фыркает как жеребец – чтоб печной дымок почуять.

Выехали в белое поле. Тут пурга ещё пуще поднялась. Сильнее кутается в шубы набожный купец, громче да хрипше кричит он вознице, чтоб за дорогой следил. А где там дорога? Всюду голь белая, ни деревца, ни столбика, ни звёздочки. И холод собачий. Пробирает холод путников, все косточки пересчитал да возницу насмерть заморозил. Отпустил мёртвый возница вожжи и застыл, носом клюнул и под телегу свалился. Лошади тоже застыли и попадали мёртвые.

Испугался набожный купец, чуть кофием не поперхнулся. Кругом поле пустое, белым-бело, ничего не видать. Стал купец молиться. Молится он, на коленках по телеге ползает и рыдает. И вдруг слышит, как кто-то тяжело топает по снегу. Оглянулся купец, прищурил глаз и тут же побледнел со страху. Из снежного тумана, раскорячивая тощие ноги, шла к нему белая невидаль – ростом чуть выше сосны, голова огурцом, глазницы пусты, а в глазницах белые мошки вьются. Подошла невидаль к телеге, наклонилась над купцом, замахала растрёпанными космами, рот круглый дудкой вытянула и сказала:

- У-о-о!

И у набожного купца взорвался мозг.

Вернулся шахтёр из забоя, усталый, грязный, на ногах не знамо чем держится. А жена ему и говорит:

- Угадай-ка, что наш дед выкинул! Задумал собаку Найду постирать, и где ты думаешь? В стиральной машине! Засунул бедняжку в машину, порошка насыпал и кнопку нажал. Найда так скулила! Так скулила! А потом этот изверг, её мочалкой тёр полчаса, пока не увидал, что собака-то подохла. Положил дед наш Найду под кроватью своей, ноги теперь об неё вытирает!

Шахтёр вытер промасленным рукавом лоб, шмыгнул носом и присел на край трюмо, чтобы снять сапоги. А сын ему и говорит:

- Наш дед из дому сбежал сегодня! Полдня искали. А он, оказывается, в парке был, гусём ходил. Увидал тётеньку с коляской, подкрался, грудника за ногу – хвать! – и тянуть. Тётенька деда нашего сумочкой огрела, а он возьми да и плюнь ей в рожу. Тётенька в крик! Милиция, кричит, милиция! Пришла милиция, так наш дед каждому милиционеру персонально в рожу плюнул. Совсем сдурел наш дед!

Шахтёр упёрся руками в колени, согнулся и уставился в стену. А дочка ему и говорит:

- Наш дед унитаз поломал! Бензина напился, за живот схватился, заквохтал и побежал гадить. Прыгнул с ногами в унитаз и провалился. Фу-фу! Вонючий! Все носы воротят, а он хохочет. А когда его собрались в тазу мыть, так он этот ушат перевернул, на голову нахлобучил и кричал, что танки не моют!

Тут из комнаты выбежал на четвереньках спятивший дед, раскрыл беззубый рот, поднял ногу, помочился на косяк и с криком «гойда-гойда!» скрылся за дверью. Вся семья, выкрикивая страшные угрозы, помчалась за ним.

Шахтёр глубоко вздохнул, надел сапоги, поднялся и ушёл обратно в забой.

Если мой дух не сломили шторма и тридевятые валы, то в это самое время я нахожусь в древнем городе Астрахань, в осенней резиденции ханов Золотой Орды. Надеюсь, что почувствую дыхание Каспия, у берегов которого прошло всё моё детство.

Вечером вместе с заходящим солнцем моя каравелла отправляется в обратный путь.

Как я рад, как я рад, что приплыл я в Волгоград. Он же Царицын. Он же Сталинград.

Во годы самого счастливого и беззаботного детства, какое могло быть только у советского ребёнка в советской семье, я каждое лето пролетал на самолёте над этим городом. Проспать сей пролёт было невозможно — стюардесса громко объявляла в микрофон об том, что самолёт пролетает над городом-героем Волгоградом. Я прижимал нос к иллюминатору и, поедая глазами маленькие домишки, мечтал, что когда-нибудь буду ходить меж них и кушать мороженое. Почему-то мне казалось, что в этом городе обязательно должно продаваться вкусное мороженое.

Теперь, если верить подсчётам, я нахожусь именно в Волгограде. Ура-уры. Эй, продавец, ну-ка взвесь мне полкило мороженого!

По крыше самого высокого дома припадочно катался человек, и всё ему было не так. Он царапал окровавленными ногтями шифер, бодал лбом кирпичную трубу, кусал провода, отрыгивал в водосток, елозил животом по скатам, и страдал. О, как же он страдал!

Он щурился на солнце, казавшееся ему слишком ярким. Он направлял прожекторы в ночное небо, казавшееся ему слишком тусклым. Он изнывал от голода и расставлял силки для голубей. Он поедал их жареное мясо в неприличном количестве, и мучался от желудочных колик. Он потел от жары, он мёрз от сквозняков.

Он сходил с ума от одиночества и звонил людям. Люди приходили, но от людей у него раскалывалась голова. Он выписывал журналы и газеты, но его раздражала их скудность и периодичность. Он открывал книги, но от количества букв рябило в глазах. Он брался за дело, но дело казалось ему слишком сложным. Когда же он осваивал сие дело, оно представлялось слишком уж примитивным и недостойным занятием. Он вновь брался за дело, но всегда дело оказывалось не тем, что хотелось бы ему делать.

Ему не хватало смысла, и он созвал мудрецов, чтобы учиться смыслу. Но у каждого мудреца был свой смысл, и мозг человека распирало от противоречий между этими смыслами. Он жаждал нового, но всякое новое неизбежно превращалось в старое. И ему было плохо. Он хотел жить, но ему было скучно жить. Он хотел умереть, но ему было жалко расставаться с жизнью.

Однажды пришёл в город старый аскет, который был до того стар, что все прохожие, встречавшие его, не могли понять, как эту развалину ещё держит земля, да и чем вообще держится за землю этот полуслепой, тощий, убогий, сморщенный старик. Услышал аскет про человека, которому всё не так, очень заинтересовался и попросил горожан указать дорогу к его дому.

Привели горожане аскета к дверям, за которыми жил человек, и тут же скрылись, боясь получить по головам кухонной утварью, вылетавшей из окон.

- Тук-тук-тук! – постучал в двери старый аскет и услышал в ответ истеричное:

- Убирайся, сморчок, а не то сброшу на тебя с кизяками горшок!

Но не испужался кизяков старый аскет и застучал ещё громче:

- Тук-тук-тук!

Взбешённый сей наглостью человек распахнул дверь настежь, и чуть было не кинулся на старика с кулаками, но тот лишь улыбнулся и лукаво поманил пальцем. Человек, измождённый вечной маетой, нагнулся к нему. Старый аскет приблизил свои бледные губы к его уху и что-то быстро-быстро зашептал, прерываясь на кашель, после чего наложил на человека древнее, всеми позабытое знамение и побрёл прочь.

Но недолго улица пустела. Люди, прятавшиеся за домами, выглянули из-за углов, повертели глазами и стали сползаться к дому. У дома они нашли человека, который садовым гномом стоял на краю зелёного газона.

- И как? И что? – спрашивали у него люди.

- Не знаю… - равнодушно отвечал человек.

- Холодно тебе или жарко?

- Холодно или жарко? – переспрашивал у самого себя человек

- Ты человек или кто?

- Или кто?

Люди подняли человека на руки, внесли в дом и положили на кровать.

- Врача! Врача! Врача! – закричали люди в окна.

Привели врача. Врач прощупал пульсы, постучал по коленкам, прослушал бронхи, заглянул в глотку, сделал анализы… И вышел к людям.

- Сколько ему осталось? – спросил гробовщик.

- Он абсолютно здоров, - грустно констатировал врач и, задумавшись о чём-то потаённом, посмотрел в бездну вечернего неба, по своду которого хлестал метеоритный ливень.

А за досками в чулане маленький сверчок, нащупал свой шесток и заиграл на скрипке чудную песенку о приключениях смелых предков, случившихся в период раннего девона палеозойской эры.