?

Log in

Journal · Title


Subtitle

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
У молодого человека по имени Агафон гнил рот. Зубы его чернели и рассыпались угольной пылью.

Агафон никогда не улыбался, чтобы не пугать людей смолистой дырой, похожей на подземное нефтяное озеро. Завистливо сомкнув губные тряпки, он спал лицом к стене, и снились ему тараканы с человечьими зубами.

Однажды он встретил женщину, чьи зубы сверкали снежными отрогами столь нестерпимо, что Агафону мечталось выдрать их плоскогубцами.

— Ах, какие очаровательные ногти! - воскликнула женщина со страстью, свойственной истеричкам, и потащила Агафона в койку.

Ночь за фанерными стенами скрипела и грохотала. Ветер швырял в окно листвой и воробьями.

А молодой человек Агафон лежал на кровати. Без зубов. Без пальцев. Без жизни.
* * *
Для своих девяти лет мальчик Лёва был хитрованом с фантазией, коей позавидовал бы рвущий волос и воющий в голос писатель.

— Мама! - завопил он, вбегая в квартиру. - Беда!

— Лёва, что случилось? - спросила мама дрогнувшим голосом.

— Мама, меня побили.

— Кто тебя побил, Лёва?

— Какие-то негодяи! Побили и отобрали деньги. Прости, мама... Не купил я баклажанов...

— Ах... Лёвушка. Какие баклажаны... Врача! Срочно!

— И жандарма, - участливо добавил отец из-за двери в уборную.

Мальчику Лёве соврать - что таракану усы оторвать. Никакие хулиганы на него, конечно, не нападали, увечий его розовощёкому личику не наносили и денег не отнимали. Деньги были прокатаны на каруселях, простреляны из пневматического ружья в тире и брошены заводной обезьяне, ловко скакавшей на плече у циркача.

— Рост высокий, голова бритая, спортивного телосложения, был одет в тренировочные штаны и белую футболку, - объяснял мальчик Лёва хмурому жандарму. - Второй пониже. Щуплый. В кожаной дублёнке и кепке. Сильно заикался.

Вскоре мальчик Лёва вышел из квартиры повеселевший. В его кармане позвякивала новая порция монеток. И решил мальчик Лёва проездить эти монетки на общественном транспорте.

Троллейбус был пуст. Почти пуст. На задней площадке двое грызли семечки, сплёвывая шелуху. Один — высокий лысый здоровяк в тренировочных штанах. Второй — тощий пижон с наглым лицом.

— А в-вот и н-наш с-супчик! - он ткнул приятеля локтем в бок.

Двери захлопнулись. Троллейбус тронулся с места. Отступать было некуда. Только в открытом потолочном люке голубело майское небо.

Мальчик Лёва, подпрыгнув, ухватился за край люка, подтянулся, вылез на крышу троллейбуса.
И побежал по проводам, искрясь и сверкая.
* * *
* * *
Вышли засветло. Вышли за неделю. Вышли, пока не ушла вода. Пока не растаял снег в верховьях. Пока не сломался в лодке мотор. Лодку тащили через мелководье. Тащили бечёвкой. Тащили буксиром. Тащили кромкой сосняка. Потом кромкой болота. Потом кромкой ельника. Потом кромка весла перестала цепляться за гребни илистого дна, и мшистые берега разбежались, исчезнув в тумане.

Туман расстилался, укрывая мшистые берега от взглядов людей. Людей, пропахших бензином и дымом от костра. Люди плыли по маршруту. Плыли по заполярным звёздам. Плыли по руслу реки. И до самого устья реки, впадающей в реку, впадающую в океан.

Люди смотрели, как едут по тундре трактора. И как бульдозера. И как байдарка. Ах, как было чудесно и хорошо в ту весну.

И коленчатый вал.
* * *
Занимаясь глобальной оцифровкой восьмидесяти кассетных альбомов автора, записанных в девяностые, начинаю осознавать, как сильно всё-таки должны были любить этого автора люди, которые добровольно соглашались слушать сей кошмар. И ещё. Совершенно не помню истории создания половины песен и стихов, не помню, где и с помощью чего записывалось. А на одной кассете обнаружено, как автор в течение часа под странные музычки зачитывает не менее странный рассказ (вероятно собственного сочинения). Голос вроде похож, но чужое всё и незнакомое, будто сквозь трещину в реальности оное просочилось. Жамевю какое-то... Таблетиц попить что ли.

Я вот к чему... Выкладывать в общем доступе стыдно. Это как венерическая болезнь, как визит к психологу или завтрак в McDonald's. Поэтому пишите письма. Кому надо.
* * *
* * *
Закатное небо над Уингатуи ничем не отличалось от неба над любым другим населённым пунктом планеты. Кровавые разводы с жирными пятнами облаков не впечатляли, не будили умершего в детстве поэта, не побуждали извлечь из рюкзака фотоаппарат, чтобы щелчком затвора, точно гвоздём, припечатать мгновение к пустому кадру плёнки. Хлипкие с виду дома, сколоченные из фанерных досок, проволочные ограды вокруг куцых пастбищ, по которым беспечно бродили обречённые на убой овцы, напоминали о том, что я почти достиг дна, и о том, как долго и высоко придётся отсюда карабкаться – туда, где гладкий асфальт, где звёзды застилает мягкий смог, где дома растут ввысь, а не ютятся по пригоркам, испуганно прижимаясь к земле. Ориентируясь по карте, я добрался до железнодорожного вокзала – одноэтажного здания, напоминающего товарный вагон, и понял, что этот способ побега из захолустья не сработает. Поезда не посещали станцию Уингатуи по крайней мере уже лет двадцать. Утопленные в щебень ржавые рельсы были едва различимы в траве, которая бледным войском окружила островок, некогда бывший единственным перроном станции, и теперь её особо упорные, накаченные хлорофиллом бойцы пробивали камень под моими ботинками.

- А закат сегодня ярок! – произнёс человек в жёлтой каске, ковырявшийся в ящике, подвешенном на торце здания. – Электрический счётчик барахлит… - он помахал отвёрткой. – Поезд ждёте?

- Поезда? – удивился я, наивно надеясь, что парень не шутит.

- Не, поезда много лет не ходят, но всякое бывает, - ответил электрик. – Когда-то здесь обитали маори, суровые ребята, головы отрезали всем без разбору – будь ты хоть каторжник, хоть священник. глаза выскребали и выпивали, а зубы на шею вешали… Представь, там, за рельсами прадеда моего чуть на вертел не насадили. Вот так история, ага?

Мы оба посмотрели на трепещущие от ветра кусты, в которых запросто мог укрыться отряд сердитых людей с татуировками на лицах.

- Прадед мой, отпетый негодяй, ничего не боялся, поэтому выжил. – электрик захлопнул ящик и сложил инструменты в сумку. – Сбежал от демонов. Случилось это, конечно, полтора века назад, да только всякое бывает. И племена маори кое-где шастают. И поезда останавливаются…

Стало ясно, что коренной уингатуец вовсю глумится над глупым туристом, который припёрся на заброшенный вокзал, спеша на поезд, покинувший перрон задолго до его рождения. Да только мне совсем не хотелось расстраивать вероятного спасителя, поэтому подыграл ему, поинтересовавшись, каким маршрутом следуют местные поезда.

- В Антарктиду, куда ж ещё… - ответил он без улыбки. – Если вы хотели узнать, есть ли у света край, можете подождать… примерно… четверть часа. Но если вам не терпится попасть в Данидин, могу подвезти.

Когда наш фургон с надписью Dunedin Electric перевалил через пару холмов, со мной случилась слуховая галлюцинация, будто бы со стороны станции донёсся протяжный гудок поезда. А когда в номере отеля я уснул, убаюканный скрипом рассохшихся на сквозняке половиц, мне приснилось, что это убийца маори крадётся по коридору, выставив перед собой острие заточенного весла. Больше в моей жизни не произошло ничего, о чём стоило бы рассказать.
* * *
Бесконечной полярной ночью Норманн Гюннмарссон возвращался от друзей. Друзья оказались настолько гостеприимны, что Норманн спьяну потерял дорогу и после часовых плутаний вышел к чужой ферме. Хозяин фермы — косматый мужичок в халате и колпаке — без расспросов впустил во двор нетрезвого человека:

- Пожалуйте, в амбар! - фермер потопал по расчищенной от снега дорожке вокруг дома. - Сейчас отогреетесь, покушаете и выспитесь.

- Почему в амбар? - обиделся Норманн. - Я так плохо выгляжу?

- Конечно, можете ночевать в доме, но учтите, там обитают привидения! - фермер посмотрел в сторону дома беззащитным, как у лемминга, взглядом. - Поэтому я, и моя жена, и мои два сына и три дочери, их жены и мужья спим в амбаре.

- А я ничего не боюсь! - заявил Норманн с хмельным бесстрашием. - Впускайте!

Пробило полночь. По углам зловеще зашуршало, за стеной кто-то жалобно застонал и в комнату вплыл старик в трико и на коньках. Чуть менее косматый, чем владелец дома. Норманн понял, что не так страшны привидения, как те, кто в них верит.

- Приветствую тебя, дорогой Норманн! - прохрипел полупрозрачный старик.

- Ты кто? - спросил его Норманн. - Привидение?

- И привидение тоже. А вообще я прадед твой Агнар Тормарсон. Ты, конечно, молодчик, что не убоялся меня. На нашем генеалогическом дереве над храбрецом храбрец и под храбрецом храбрец и по обеим сторонам храбрецы.

- Значит, прадедуля, ты никогда не испытывал страха? - Норманн недоверчиво глянул на покойного родственника.

- Каюсь, был случай, когда мне стало страшно жить. Купил на свою беду в магазине книжку некоего Лёни Шмуца под названием «Рассказы про одного дядю» и вот что там прочитал:

Дядя и самурай

Один дядя сидел в полосатых трусах на кухне и пил водку. Очень хорошо было дяде, потому что он выпил две бутылки, а еще потому, что две бутылки еще оставалось. И вот, хлебнув из новой бутылки, дядя заметил в дверном проеме самурая. Самурай размахивал катаной, вертляво подпрыгивал и сыпал страшными ругательствами по-японски. Дядя от испуга икнул, полез под стол, прихватив с собой недопитую бутылку, и вдруг понял, что умер. Умер от обиды, что никому не было его жалко.

Закончив рассказ, косматый старик исчез. А его коньки остались лежать на полу. Норманн, бледный как аскарида, взял эти коньки и побежал на каток, чтобы как можно скорее заняться фигурным катанием. Говорят, что помогает.
* * *
Фридгердюр Гюннмарсдоттир была женщиной амбициозной. По уровню интеллектуального развития она превосходила всех знакомых подруг. Одно ее существование бросало вызов мужчинам, как самая отвесная стенка на скалодроме. Она считала, что за сорок лет по праву заслужила этот статус. С пары нот могла отличить старшего Штрауса от младших. Она ловко жонглировала историческими датами и людьми, чьи имена когда-либо попадали в учебники. Она без труда определяла в какую эпоху построен не только любой кафедральный собор, но и всякий средневековый амбар в северной Европе.

В День рождения получила три письма от мужчин, с которыми у нее когда-то случался роман. Сие совпадение ничуть не удивило Фридгердюр. Она была уверена, что каждый из них, несмотря на наличие жен и детей, до сих пор в нее влюблен.

Первый — его Фридгердюр помнила виртуозным арфистом из сельской церкви — хвастал, что теперь дирижирует столичным симфоническим оркестром, поздравлял даму с юбилеем, вспоминая истории из прошлого и спрашивая, то ли из вежливости, то ли с неуловимо интимным намеком, какое музыкальное направление интересует ее сейчас.

Второе письмо было от способного некогда поэта, нынче дослужившегося до главного редактора одного из ведущих книжных изданий страны. Он пророчил Фридгердюр неизбежность любви и счастья, разбавляя банальное пожелания лирическими цитатами, а в постскриптуме шутливо предлагая угадать автора.

В конверте третьего письма были вложены открытки с видами Шанхая, Сингапура и Куала-Лумпур. На обороте открыток четкими, почти печатными буквами бывший любовник Фридгердюр — архитектор, чей стиль был высоко оценен азиатскими «драконами», сетовал на скоротечность времени, рассказывал о кругосветных путешествиях и о том, как ловко вплетает в структуру современных небоскребов элементы уилтширских дольменов.

Фридгердюр вставила чистый лист в пишущую машинку, приготовилась было составлять первый ответ, но не смогла написать ни строчки. Она силилась вспомнить фамилии композиторов, но их лица, ноты сочиненных ими сонат и ноктюрнов - да что там ноктюрнов... все существующие звуки как бы слились воедино и загудели в тональности ля-минор! Памятные даты перепутались в голове, собрав колючий клубок из цифр. Изящество и красота слетели с архитектурных шедевров, словно краска, превратив их в домики, сложенные из детских кубиков. И к испуганной Фридгердюр вернулись ощущения, знакомые девочкам семнадцати лет, глупым, пустым и чистым. Наверное, она почувствовала бы себя еще и счастливой, не будь непомерно заносчива и амбициозна. Она перечитала полученные послания – письма счастливых людей, которые любили расплескивать бездонные ведра своей радости. То, чем владела, чем гордилась, чем кичилась Фридгердюр — были всего лишь брызги из этих вёдер на ее побледневших щеках. Она подошла к зеркалу и, заглянув в него, увидела вместо лица пятно белое. И розы на платье потускнели и превратились в нечто абсолютно белое. Белыми стали ее руки. Белым стало все тело. Сквозняк из щелей между досками медленно поднимал к потолку белую пыль. Слой за слоем. Круг за кругом. Пока не осталось ничего. Совсем ничего. Кроме мебели.
* * *
Гюннмар Ахсельссон по прозвищу Чертополох был храбр, как гренландский китобой, но инфантилен, как гренландский кит: бородатый мужик за пятьдесят, спиной плечист, плечами бугрист, а по ночам, зарывшись в одеяла, представлял, что летит к дальним планетам на космическом корабле. Рычал при этом, изображая антигравитационный двигатель. Иногда брал в попутчики известных актрис — клал под подушку журналы с их косметически рафинированными лицами на обложках. Никому об этом не рассказывал. Потому что никто за пятьдесят лет ни разу не задал вопрос:

- Чем вы занимаетесь под одеялом?

Но вот однажды Гюннмар, заигравшись, упал с кровати - вывихнул лодыжку и набил шишку. Обратился он к врачу.

- Как и где вы получили травму? - спросил врач, ощупывая голову и волосатые ноги Гюннмара.

- Мой крейсер получил критические повреждения при выходе из гиперпространства.

- Да вы что?! - ахнул врач.

- Именно! Шальной астероид пробил брешь рядом с капитанским мостиком. Я в нее и выпал.

- И куда попали?

- В астероидное поле.

- А скафандр? Где ваш скафандр?

- Нет у меня скафандра. Почему вы спрашиваете об этом?

- Ударились головой до выпадения или после?

- До... То есть после... Какое имеет значение?

- Если у вас нет скафандра и вы ударились после того, как выпали в брешь, образованную столкновением с метеоритом, значит вы погибли спустя минуту и ваше тело... Короче, вы умерли.

- Доктор, я ударился башкой и свернул ногу! Наложите повязки какие-нибудь, йодом смажьте что-ли... Зачем вы надо мной издеваетесь?

- То-то! - снисходительно улыбнулся врач и принялся забинтовывать Гюннмару лоб.

А между тем разбитый астероидами корабль Гюннмара относило все дальше и дальше — за такие рубежи вселенной, о которых мы с вами не сможем намыслить.
* * *
Когда сослуживцы желали финансовому консультанту Ахселю Агнарсону приятного аппетита, он чувствовал себя неловко. Он не знал, как себя при этом вести. Пустить слюну? Отхватить кусок побольше? Показатель культурного развития? При чем здесь культура? Вежливость? Культура, вежливость… когда место трясучей бабке уступаешь в общественном транспорте. Может, ты ей тем самым пару часов жизни подаришь. Или убавишь? А выражение «приятного аппетита» равнозначно «не забывайте подтирать задницу».

Короче, Ахсель Агнарсон силился представить человека, страдающего от неприятного аппетита, и у него ничего не получалось. Аппетит может быть, а может не быть. Но если человек очень хочет есть – что в общем-то и называется аппетитом – и при этом ест, значит получает удовольствие. Значит, аппетит сопряжен с радостями и прочими приятностями. Даже если булимия.

После очередного такого пожелания Ахсель подавился рыбной костью, запрокинул голову и ударился затылком о фортепиано. Этого не произошло бы, пожелай мы ему быть осторожнее и медленно жевать. Но мы этого не сделали, потому что фразу «Смотри, не подавись!» люди принимают за оскорбление. Мы промолчали – и Ахселя Агнарсона увезли на скорой помощи.

По пути в клинику доктор рассказал Ахселю Агнарсону о паховой грыже, которой сам страдал последнюю неделю. Ясно, что он хотел приободрить лежащего на носилках Ахселя. Но зачем люди рассказывают друг другу о своих болезнях? Тем более о паховой грыже, которая где-то вылезла. Ахсель блестяще отучился в колледжах и университетах: вычислял сложные уравнения, говорил на трех языках, помнил много исторических дат… И вот его кладезь памяти пополнился мужиком, у которого вылезла грыжа. Он не хотел представлять, откуда грыжа вылезла, но было поздно. Теперь фантазии о паховой грыже будут преследовать его всю жизнь.

- До свидания! – ляпнул на прощание врач, передавая обмякшее тело Ахселя санитарам на пороге больницы, чем вызвал у бедняги припадок. Какое свидание он имел в виду? И почему оно должно состояться? Ахсель пообещал себе, что впредь, если и угораздит попасть в больницу, то исключительно в состоянии бессознательном. А между тем болезнь стремительно прогрессировала. От сотрясения височных долей восприятие реальности истончилось и сжалось, будто капля масла под микроскопом, придавленная предметным стеклом.

- Замолчите! – кричал Ахсель на всех, кто попадался на пути, пока его везли в операционную. – Вы миллионы лет болтаете и болтаете, как ваши деды и прадеды, а путного до сих пор ничего не сказали. Выдумываете лекарства, а сами страдаете, мрёте и кормите червей. При этом лжёте постоянно детям своим, которые во лжи произрастают сорняками - точно такими же, как вы, лгунами. И ходите ещё… Ходите-ходите-ходите. Куда идёте? Откуда вы взялись вообще?

Врачи, посовещавшись, вкололи Ахселю Агнарсону десять милиграмм галоперидола внутримышечно, и уснул он крепко, уносимый мыслями туда, где по улицам без названий беспечно гуляют люди без имён с лицами, озарёнными светом чьих-то солнечных глаз.
* * *
* * *

Previous