Йад

Шарфы

Один господин мечтал стать писателем. Очень популярным писателем. Изо дня в день пачкал бумагу, воображая, что когда-нибудь его творчество будут изучать филологи в университетах, его слова превратятся в афоризмы, а его портреты будут украшать стены и письменные столы в квартирах людей интеллигентных и образованных.
Он ждал этого момента. Всё детство прождал. И юность прождал. Потом повзрослел, женился, завел детей, но всё-таки продолжал ждать.
И вот однажды в город приехал знаменитый предсказатель. Господин, разумеется, отправился к нему, заплатил большие деньги, попал на приём и попросил назвать точную дату, когда он станет популярным и успешным писателем. Предсказатель ответил так:
— Мечтать не вредно. Вредно тратить на это время. И на писанину тоже время тратить вредно, потому что как бы ты ни тужился, сколько бы ни накалякал, популярным писателем тебе не стать никогда.
Господин возмутился:
— Но я хочу популярности! Я хочу, чтобы меня знали вообще все! Я хочу! Хочу! Есть ли способ этого достичь? Чем я должен заниматься? Кем я должен стать?
Предсказатель подумал и сказал:
— Научись вязать зимние шарфы.
— Шарфы? - переспросил господин.
— Вы не ослышались» - кивнул предсказатель.
Господин внял его словам и отправился в магазин рукоделия «Сказочная игла». По дороге на него упал отсек межорбитальной космической станции. И об этом случае написали все периодические издания. Почти все.
Йад

Жалюзи

В городе, где мы когда-то жили, не было ничего примечательного, кроме книжной лавки. Впрочем, в самой книжной лавке тоже не было ничего заслуживающего нашего внимания: выцветший навес, а под ним – облезлая дверь с табличкой «Старик Густав и его книги». Вот этот старик и являл собой единственную достопримечательность, ради которой мы вечером каждую пятницу по дороге из паба сворачивали в переулок за ратушей. Старик Густав обычно дремал, опустив голову на конторку, когда мы пьяной толпой вваливались в его пропахшую гнилым деревом лавку и кричали наперебой:
- Добрый вечерок, месьё Густав!
- Какие новости, месьё Густав?
- Что советуете почитать, месьё Густав?
- Кто убийца, месьё Густав? Консьерж?
Старик вздрагивал и ошалело смотрел сквозь толстые очки на нас – книжных клещей, снующих между пустыми полками.
- Месьё Густав, пыли в лавке хватит, чтобы слепить снеговика! – смеялись мы. – Заплутать в этом пыльном тумане проще простого!
Вместо ответа старик Густав лишь мотал косматой головой, улыбаясь чему-то своему допотопному.
- Послушайте, месьё Густав, - сказали мы однажды. – Наверняка в грязи обитают возбудители страшных болезней. А дыры в вашей иммунной системе размером с фрамугу. Вы бы хоть жалюзи на окнах поменяли…
- Нельзя… - проскрипел в ответ старик Густав и закашлялся.
- Почему же нельзя?
- Потому! До меня лавка кормила моего отца. А ещё раньше – деда и прадеда. Снять жалюзи… Ишь, советчики… Оторвать ногу, взять культю и привязать к ней деревяшку, понимаете?
Мы не понимали. И продолжали мы настаивать. И были мы убедительны, как Цицерон. И были мы навязчивы, как саксофон Джона Колтрейна на пластинке «А Love Supreme».
- Месьё Густав, полагаете, пациент скончается от кровопотери?
Старик молчал.
- Месьё Густав, полагаете, пациента не следует трогать во избежание повреждений?
Старик продолжал молчать.
- Месьё Густав, вы стали похожи на чёрную плесень! Откройте жалюзи и взгляните на мир.
Вздрогнув, старик Густав проковылял к окну и дёрнул за шнурок. Под весом скопившейся пыли жалюзи обрушились ему на голову, а штанга карниза угодила под затылочную кость. Старик Густав умер.
На следующее утро мы уехали из города, поклявшись никогда туда не возвращаться.

Верно писал поэт:
«Писать книги – всё равно что выпасть из окна без особых надежд куда-либо упасть».
Йад

Григорий и его ребёнок

Григорий был мужчиной обыкновенным. Без ям и дыр, куда необыкновенные люди роняют свои умы. Дождливыми вечерами Григорий мычал, перебирая клавиши аккордеона и растягивая мехи, или смотрел по телевизору соревнования штангистов. А из кухни доносился звон посуды в металлической раковине.

С каждым днём жизнь Григория становилась короче, но его это ничуть не печалило, поскольку ни ям, ни дыр в нём не было. Он не замечал смерти, что неотступно бредёт за каждым из нас, словно голодный пёс, прячась за фонарными столбами. Не замечал, пока в его квартире не завёлся ребёнок.

Впервые Григорий встретился с ребёнком по пути в уборную; споткнулся о ползущий поперёк коридора организм, ударившись виском о тумбочку. Дремавшая на антресолях смерть вздрогнула и приоткрыла один глаз.

До утра не смог уснуть Григорий – всё ворочался с боку на бок, снедаемый назойливыми мыслями. Ему мерещилось, будто где-то в темноте крадётся ребёнок. Не просто крадётся, а с намерением. Намерением придушить утратившего бдительность Григория.

Едва небо посветлело, Григорий тайком пробрался на кухню и насыпал яду в бутылку с детской смесью. Однако яд подействовал не так, как было написано в инструкции. Вместо того, чтобы изойти пеной, ребёнок поднялся на ножки и, неуклюже шатаясь, зашлёпал прочь. Каждый его набиравший силу шаг отзывался в душе Григория ритуальным барабаном, предвещавшим чью-то казнь. И Григорий понимал – чью.

Гравитационное поле ребёнка исказило привычные для Григория время и пространство. Время ускорялось, а пространство сжималось. Жизнь вытекала из него, как из прорванного пластикового пакета с золотой рыбкой. Предметы и мебель, купленные Григорием за собственные деньги, сделались вдруг чужими и ветхими, и вообще всё как-то потускнело и сморщилось.

Однажды ребёнок простудился и заболел. Его приглушённый стеной плач убаюкал Григория, которому во сне явился комар размером с половозрелого ястреба, разгрыз шею, воткнул в аорту хоботок и на три четверти опустошил сосуды.

Очнулся Григорий от свербящей в суставах боли. Зубы крошились. Хрусталик заволокло катарактой. Хотелось по малой нужде. Он бросился было в коридор, но, увидев сидевшую на краю кровати смерть. отпрянул, перевалился через подоконник и выпал наружу.

В этот самый момент ребёнок уставился на отражение своего розовощёкого лица, улыбнулся и произнёс первое слово.
Йад

Финский залив

Однажды прекрасным и невыразимо бесцветным, как падение мёртвого космонавта, днём я проснулся в пустом номере отеля, поднялся с кислой от пота двуспальной кровати, выглянул из окна во внутренний двор, и чуть было не задохнулся от резинового, щекочущего ноздри запаха.

Я чувствовал себя моряком, чудом спасшимся после глупого кораблекрушения на затопленном штормами острове. Часы на юго-восточной стене показывали время внепланового окончания реанимационного сеанса. Упаковка таблеток лежала на паркете нераспечатанной, а запись из нотной тетради рассыпалась, будто чёрный порох. В дверь кто-кто постучал.

Я вышел в коридор, но и там не было ничего, кроме прилипчивого запаха жжёной резины. Легенды о способности дверей мимикрировать под отсутствие нарушителей тишины обрастают виноградными подробностями и перестают таковыми быть. Даже сквозь многослойные ультрафиолетовые стёкла невозможно идентифицировать присутствие посторонних.

Оказавшись на улице, я обернулся и не смог отыскать своё окно, проглоченное кирпичной кладкой. Согласно метеорологическим сводкам, сегодня как раз ожидалось снижение порога реальности. Но всё-таки было как-то почти не то, чтобы, но иначе.

Вдоль улицы под названием Орлиное гнездо маршировали троллейбусы, а нечитабельные надписи в подворотнях привлекали к себе взгляд. Из глубин одичалых дворов подкрадывались, вздыхая и присвистывая, оголодавшие сквозняки. Любое неосторожное движение могло выдать мою тень, скользящую по водосточным трубам и навеки застрявшим в них трупам мелких грызунов. Не зря говорят. И говорят тоже не зря. Зря вообще ничего не случается. А если и случается, то уж точно не зря, ибо свершившийся факт влечёт за собой бесконечную череду изменений, из которых хотя бы одно окажется не зря. Присмотревшись к указателям, я выбрал направление, радиально и синусоидально противоположное рисунку на раковине аммонита.

Если размышлять мне стоит не об этом, то я никогда не смогу сказать честолюбцам о том, что люди, склонные к честолюбию напоминают кастрированных псов — таких же настырных и таких же немощных. Есть ли смысл в резном потолке, если бензин плещется на дне канистры, а похоть — это гримаса страсти на индейской маске.

Наблюдатели, следившие за мной, не сразу обнаружили, что обнаружены сами, а токсоплазма, которая оккупировала их мозговые ткани, не позволяла вовремя задёрнуть шторы. Ничто не угрожало больше. И ничто не возгоралось на горизонте. Черепахи по-прежнему спали в цветочных клумбах, жуя воспоминаний прах.

Когда мне становится слишком одиноко, чтобы жить, я пытаюсь решить задачу из учебника по герпетологии: хунаньский рейсовый автобус выехал из города Чанша в город Чунцин. Маршрут пролегал через каньон Дэхан. У пассажиров был праздничный вид, а у водителя — слабая селезёнка. Вопрос: стоит ли впредь доверять человеку, забывшему тебя в торговом центре?

Добрался я и до реки, где в опавше-померкше-уставшем воздухе почудился голос. Голос настойчиво и неотступно преследовал меня, пока я не понял, что это мой собственный голос.

— Ты не забыл закрыть дверь на балкон?

— Я испытываю повышенную способность к регенерации.

— А окна? Окна закрыл?

— Половозрелость аксолотля наступает в личиночной стадии.

— Неужели?! А утюг? Про утюг-то ты забыл!

— Я понятия не имею, что делали ацтеки с водяными игрушками.

Голос умолк и больше меня не беспокоил. Компас, этот милый ликвидатор случайности, лаконично подсказал следующий шаг. А внутренний голос превратился во взрослую амбистому и исчез в потёмках чужой души.

Я хотел бы. Хотел бы, например, как болотный газ. И чтобы не уснуть.

След в след. Короткими перебежками. Зигзагами. Лишь бы не уснуть.

Рыбы, застрявшие в щели заборов, готовы к употреблению.

За кольцевой автодорогой не выживает только сильнейший.

Выбор окна зачастую обусловлен температурой нагрева стеклореза, который сжимает в кармане моя левая рука.

Но сегодня я проникну через дверь. Через почтовый ящик. Или через дверной глазок, за которым притаился магистр красных масонов или хищное растение, имеющее привычку вылезать из горшка по ночам. Или пройду этот подъезд насквозь. И дальше — через чёрный ход во внутренний двор. А за внутренним двором — мимо ржавых гаражей и мусорных контейнеров, мимо разломанных лавочек и раздавленных насекомых, мимо маслянистых луж и стаи взбесившихся дворняг, мимо канализационных решёток и чего-то бывшего автомобильным, — туда, куда увлекают радиосигналы.

Чёрные коты устремлялись в чёрные тоннели, а я устремлялся следом за чёрными котами. Мне было почти не страшно от возникшего желания превратиться в подводную лодку, заплыть в узкий фьорд с голыми скалами, пришвартоваться там и годами разводить морских окуней.

Тоннель — спонтанное продолжение моего маршрута — напомнил о сиюминутных и практически неразрешимых теориях, связанных с целостностью шального и воображаемого мира. Если поверхность воспринимаемой реальности непрерывна, значит, у неё нет и не может быть никаких пределов, лимитов, границ, краёв, углов. Не может быть ни периметров, ни площадей, ни объёмов. А что это означает? Это означает свободу, которая может убить. Именно убить. Чего уж лукавить…

По инерции моё тело выкатилось на окраину, где часто восходят безымянные звёзды и пропадают разносчики пиццы. И это не единственный аттракцион, хозяином которого последние лет тридцать является сторож завода по переработке мебельной трухи.

Конечная точка моего путешествия — в городском парке. Попасть в парк не сложно, если выполнять главное условие — держаться на безопасном расстоянии от заброшенного дома у его восточной границы. Причина этого запрета имеет множество толкований, но ни одно из них не является истинным. Я не могу не ошибаться.

Центральный вход в парк находился у троллейбусной остановки «Фабрика №46», хотя входом в парк никогда не являлся. Настоящий вход в настоящий парк был устроен в погребальной беседке с видом на сорняки. Я поднялся по гнилым ступенькам, толкнул гнилую дверь и прошёл по гнилым доскам. Гниль — надёжный, испытанный способ избавиться от случайных гостей.

Здесь я не встретил старушек, кормящих голубей, не встретил белок в дуплах, не встретил внезапных железнодорожных переездов, не встретил маниакальных взглядов из кустов. Лишь деревья. Сплошные деревья. И ветер, который не находит приют между ними, и роса, и снова деревья, и снова ветер, и снова роса, и голоса каскадных фонтанов в зарослях диких и притихших, как зомби, впавших в коматозное состояние. Посторонним здесь не запрещено. Посторонних не существует. Возможное обитает где-то не здесь. Посторонние не оказывают никакого влияния на течение шёпотом бурлящей реки. Я вовсе не пытаюсь навязать направление проточной воде. Я просто прохожий. Объект, перемещаемый из пункта отправления в пункт назначения случайным стечением обстоятельств.

Я ощущаю себя майским жуком, взобравшимся на вершину цветка, Там, где парковые деревья сгущаются, образуя пригородный лес. Там, куда так или иначе возвращаются все.

Возвращаюсь и я, чтобы вспомнить о собственной гибели во время ночного боя в небе над Финским заливом.

Не осталось никого, кто бы об этом помнил. Кроме неприкаянных бродяг, вроде меня. Призраков спасённого города.

Йад

Про спорты

Есть на свете люди умные. А есть не очень. Умные люди могут плюсы и минусы, интеграл и корни. А те, что не очень, не могут.
Зато могут прыгать и скакать
. Умные люди уезжают за границу. Умные тут не нужны. Остаются те, что не очень, которые прыгают и скачут. Выше, дальше, быстрее. Им за это дают медали. И нам всем полагается гордиться. И плакать, если медали отнимают у них или не пущают прыгать и скакать за границей.
Только вот от прыжков и скачков жизнь лучше не становится. Люди от раков не излечиваются
. Еда в магазинах не дешевеет. А трубы всё так же гниют и протекают.
Поэтому грустно мне в телевизоре видеть
спорты, читать об них в новостях. Таков мой субъективный мнений.
Йад

Сценарий

Знаменитый продюсер Сергей Михайлович Севастьянов, никем не узнаваемый и не замечаемый, хлебал в буфете борщ, размышляя над судьбой мирового кинематографа, когда рядом с его столом возник человек. Человечек. Без особых примет.
Человечек положил перед Сергеем Михайловичем стопку распечатанных листов и сказал:
— Приятного аппетита, Сергей Михайлович. Я вот сценарий для фильма написал... Прочтите, пожалуйста, если вас не затруднит...
— Затруднит. Я редко читаю сценарии. Для этого у меня редакторы на зарплате.
— Этот прочтёте, - человечек откланялся и растворился в ароматах сдобы.
Сергей Михайлович кончиком вилки брезгливо приподнял титульный лист с надписью "Сценарий" и прочёл.

ИНТ. БУФЕТ - ДЕНЬ
За столиком СЕВАСТЬЯНОВ. Кончиком вилки приподнимает титульный лист....


Знаменитый продюсер снисходительно улыбнулся, поднялся из-за стола и направился к лестнице, на ходу пролистывая сценарий.

ИНТ. БУФЕТ - ДЕНЬ
СЕВАСТЬЯНОВ поднялся из-за стола и направился к лестнице


Сергей Михайлович почесал бородатый подбородок и перевернул страницу.

ИНТ. ЛЕСТНИЧНЫЙ ПРОЛЁТ - ДЕНЬ
СЕВАСТЬЯНОВ почесал бородатый подбородок...


— Чертовщина какая-то! - выругался продюсер и прочёл первую реплику.

СЕВАСТЬЯНОВ
(возмущённо)
Чертовщина какая-то!

— Абырвалг! - забормотал Сергей Михайлович. - В очередь, сукины дети, в очередь!
И прочёл следующую реплику:

СЕВАСТЬЯНОВ
(едва слышно)
АБырвалг. В очередь, сукины дети, в очередь


Напуганный необъяснимым Сергей Михайлович разорвал листы, бросил обрывки в урну и побежал в свой кабинет посыпать голову хлорной известью.
Больше сценарии он никогда не читал.

***

— Занятно, но не более. - сказал Сергей Михайлович, отложив сценарий. - Но какова идея?
— Идея? - переспросил человечек без особых примет. - Философская зарисовка об иллюзорности границ между реальным и фальшивым. Да и вообще, отсутствие идеи и её наличие - явления синонимичные. Можете, кстати, считать это идеей.

***

— Действительно... - Сергей Михайлович сложил тонкие пальцы венским кренделем. - Забавно, но не более. Я бы никогда не спросил: "Какова идея?". Не употребляю слово "идея" в контексте фильма. Предпочитаю "посылку". И что такое "синонимично"? На кого фильм рассчитан? Где финальная реплика? А сам финал почему-то смазан. Вернее, его вообще нет.
— Как угодно! - развёл руками маленький человечек без особых примет. - Но имейте в виду, что мы встречаемся в последний раз.

***

Маленький человечек без особых примет смотрел на знаменитого продюсера, пока тот дочитывал сценарий. Наконец, продюсер отложил листы в сторону и сказал:
— Рекурсивное изложение событий... Любопытно. Но, думаю, вы не нуждаетесь в помощи продюсеров. Достаточно иметь мобильный телефон и уговорить двух мало-мальски толковых актёров.
— Это я и хотел услышать. Не такой уж вы конченый человек.
Человечек забрал сценарий и покинул кабинет.

***

Сергей Михайлович смотрел на маленького чиновника без особых примет, пока тот дочитывал сценарий. Наконец, чиновник отложил сценарий в сторону и сказал:
— Сергей Михайлович, понимаю, что вы человек уважаемый, да к тому же и заслуженный работник культуры, но поймите и вы меня...
— Прекрасно вас понимаю, конченый вы человек!
Сергей Михайлович забрал сценарий и покинул кабинет.

***

Сергей Михайлович Севастьянов набирает в текстовом редакторе слово "Конец", откидывается в кресле и засыпает, закинув руки за голову.

Йад

Мытищинский водопровод

Весной 2001-го года школьные друзья Роман и Олег основали кантри-группу "Едоки картофеля". Группа дала два импровизированных концерта в деревне Челобитьево и в подмосковной электричке на перегоне между платформами Лось и Перловская, и распалась после визита в репетиционный гараж сотрудников ФСКН.

В 2009-м году группа собралась в новом составе и с новым названием - "Это не группа". Юрий и Тарас вели исключительно студийную деятельность. За время существования коллектива был записан альбом "Меня часто сбивают машины", однако единственная его копия была украдена неизвестными вместе со звукозаписывающей аппаратурой у автобусной остановки "Лесной массив". Вскоре после инцидента группа распалась.

Летом 2017-го года усилиями Геннадия и Сергея группа была воссоздана под названием "Мытищинский водопровод". В сентябре выпущен первый сингл с будущего альбома и видеоклип.


Другие новости лэйбла Паноптикум 4 читайте в официальном паблике
Йад

Моё вечное лето

В детстве нравилась мне одна девочка.

Каждое утро встречал её по пути в школу, шёл следом, не отставая, и мечтал о том, как однажды подойду и...

Но был я скромен и боязлив. А ещё слишком хорошо воспитан. Имени девочки не знал, хоть мы и учились в параллельных классах. Спросить друзей, разумеется, не решался. Засмеяли бы.

Улицы заливало дождями и мокрым снегом, а в душе моей романтичной цвело вечное лето.

Так мы и прогуляли сентябрь. И октябрь. И ноябрь. Она впереди  — коричневое пальто, сапожки, портфель, и волосы светлые, воздушные, вьются из-под вязаной шапочки. Позади, сохраняя дистанцию в двадцать шагов, плёлся я, утешаемый фантазиями о том, как девочку собьёт автомобиль. А я спасу её — буду нести на руках аж до поликлиники.

И вот в конце декабря учителя устроили для школьников праздничный вечер: накрыли столы в буфете, зажгли гирлянды, включили музыку. Я грустил в углу со стаканом лимонада и пялился на танцующих ребят.

— Привет!

Обернувшись, я едва не поперхнулся. Рядом сидела она, усердно ковыряя ногтями в зубах.

— Лук из котлеты застрял, - пояснила девочка, улыбнулась расчудесно - да как харкнет в стену!

Так закончилось моё вечное лето.