?

Log in

No account? Create an account

Journal · Title


Subtitle

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

Однажды прекрасным и невыразимо бесцветным, как падение мёртвого космонавта, днём я проснулся в пустом номере отеля, поднялся с кислой от пота двуспальной кровати, выглянул из окна во внутренний двор, и чуть было не задохнулся от резинового, щекочущего ноздри запаха.

Я чувствовал себя моряком, чудом спасшимся после глупого кораблекрушения на затопленном штормами острове. Часы на юго-восточной стене показывали время внепланового окончания реанимационного сеанса. Упаковка таблеток лежала на паркете нераспечатанной, а запись из нотной тетради рассыпалась, будто чёрный порох. В дверь кто-кто постучал.

Я вышел в коридор, но и там не было ничего, кроме прилипчивого запаха жжёной резины. Легенды о способности дверей мимикрировать под отсутствие нарушителей тишины обрастают виноградными подробностями и перестают таковыми быть. Даже сквозь многослойные ультрафиолетовые стёкла невозможно идентифицировать присутствие посторонних.

Оказавшись на улице, я обернулся и не смог отыскать своё окно, проглоченное кирпичной кладкой. Согласно метеорологическим сводкам, сегодня как раз ожидалось снижение порога реальности. Но всё-таки было как-то почти не то, чтобы, но иначе.

Вдоль улицы под названием Орлиное гнездо маршировали троллейбусы, а нечитабельные надписи в подворотнях привлекали к себе взгляд. Из глубин одичалых дворов подкрадывались, вздыхая и присвистывая, оголодавшие сквозняки. Любое неосторожное движение могло выдать мою тень, скользящую по водосточным трубам и навеки застрявшим в них трупам мелких грызунов. Не зря говорят. И говорят тоже не зря. Зря вообще ничего не случается. А если и случается, то уж точно не зря, ибо свершившийся факт влечёт за собой бесконечную череду изменений, из которых хотя бы одно окажется не зря. Присмотревшись к указателям, я выбрал направление, радиально и синусоидально противоположное рисунку на раковине аммонита.

Если размышлять мне стоит не об этом, то я никогда не смогу сказать честолюбцам о том, что люди, склонные к честолюбию напоминают кастрированных псов — таких же настырных и таких же немощных. Есть ли смысл в резном потолке, если бензин плещется на дне канистры, а похоть — это гримаса страсти на индейской маске.

Наблюдатели, следившие за мной, не сразу обнаружили, что обнаружены сами, а токсоплазма, которая оккупировала их мозговые ткани, не позволяла вовремя задёрнуть шторы. Ничто не угрожало больше. И ничто не возгоралось на горизонте. Черепахи по-прежнему спали в цветочных клумбах, жуя воспоминаний прах.

Когда мне становится слишком одиноко, чтобы жить, я пытаюсь решить задачу из учебника по герпетологии: хунаньский рейсовый автобус выехал из города Чанша в город Чунцин. Маршрут пролегал через каньон Дэхан. У пассажиров был праздничный вид, а у водителя — слабая селезёнка. Вопрос: стоит ли впредь доверять человеку, забывшему тебя в торговом центре?

Добрался я и до реки, где в опавше-померкше-уставшем воздухе почудился голос. Голос настойчиво и неотступно преследовал меня, пока я не понял, что это мой собственный голос.

— Ты не забыл закрыть дверь на балкон?

— Я испытываю повышенную способность к регенерации.

— А окна? Окна закрыл?

— Половозрелость аксолотля наступает в личиночной стадии.

— Неужели?! А утюг? Про утюг-то ты забыл!

— Я понятия не имею, что делали ацтеки с водяными игрушками.

Голос умолк и больше меня не беспокоил. Компас, этот милый ликвидатор случайности, лаконично подсказал следующий шаг. А внутренний голос превратился во взрослую амбистому и исчез в потёмках чужой души.

Я хотел бы. Хотел бы, например, как болотный газ. И чтобы не уснуть.

След в след. Короткими перебежками. Зигзагами. Лишь бы не уснуть.

Рыбы, застрявшие в щели заборов, готовы к употреблению.

За кольцевой автодорогой не выживает только сильнейший.

Выбор окна зачастую обусловлен температурой нагрева стеклореза, который сжимает в кармане моя левая рука.

Но сегодня я проникну через дверь. Через почтовый ящик. Или через дверной глазок, за которым притаился магистр красных масонов или хищное растение, имеющее привычку вылезать из горшка по ночам. Или пройду этот подъезд насквозь. И дальше — через чёрный ход во внутренний двор. А за внутренним двором — мимо ржавых гаражей и мусорных контейнеров, мимо разломанных лавочек и раздавленных насекомых, мимо маслянистых луж и стаи взбесившихся дворняг, мимо канализационных решёток и чего-то бывшего автомобильным, — туда, куда увлекают радиосигналы.

Чёрные коты устремлялись в чёрные тоннели, а я устремлялся следом за чёрными котами. Мне было почти не страшно от возникшего желания превратиться в подводную лодку, заплыть в узкий фьорд с голыми скалами, пришвартоваться там и годами разводить морских окуней.

Тоннель — спонтанное продолжение моего маршрута — напомнил о сиюминутных и практически неразрешимых теориях, связанных с целостностью шального и воображаемого мира. Если поверхность воспринимаемой реальности непрерывна, значит, у неё нет и не может быть никаких пределов, лимитов, границ, краёв, углов. Не может быть ни периметров, ни площадей, ни объёмов. А что это означает? Это означает свободу, которая может убить. Именно убить. Чего уж лукавить…

По инерции моё тело выкатилось на окраину, где часто восходят безымянные звёзды и пропадают разносчики пиццы. И это не единственный аттракцион, хозяином которого последние лет тридцать является сторож завода по переработке мебельной трухи.

Конечная точка моего путешествия — в городском парке. Попасть в парк не сложно, если выполнять главное условие — держаться на безопасном расстоянии от заброшенного дома у его восточной границы. Причина этого запрета имеет множество толкований, но ни одно из них не является истинным. Я не могу не ошибаться.

Центральный вход в парк находился у троллейбусной остановки «Фабрика №46», хотя входом в парк никогда не являлся. Настоящий вход в настоящий парк был устроен в погребальной беседке с видом на сорняки. Я поднялся по гнилым ступенькам, толкнул гнилую дверь и прошёл по гнилым доскам. Гниль — надёжный, испытанный способ избавиться от случайных гостей.

Здесь я не встретил старушек, кормящих голубей, не встретил белок в дуплах, не встретил внезапных железнодорожных переездов, не встретил маниакальных взглядов из кустов. Лишь деревья. Сплошные деревья. И ветер, который не находит приют между ними, и роса, и снова деревья, и снова ветер, и снова роса, и голоса каскадных фонтанов в зарослях диких и притихших, как зомби, впавших в коматозное состояние. Посторонним здесь не запрещено. Посторонних не существует. Возможное обитает где-то не здесь. Посторонние не оказывают никакого влияния на течение шёпотом бурлящей реки. Я вовсе не пытаюсь навязать направление проточной воде. Я просто прохожий. Объект, перемещаемый из пункта отправления в пункт назначения случайным стечением обстоятельств.

Я ощущаю себя майским жуком, взобравшимся на вершину цветка, Там, где парковые деревья сгущаются, образуя пригородный лес. Там, куда так или иначе возвращаются все.

Возвращаюсь и я, чтобы вспомнить о собственной гибели во время ночного боя в небе над Финским заливом.

Не осталось никого, кто бы об этом помнил. Кроме неприкаянных бродяг, вроде меня. Призраков спасённого города.

* * *
* * *
Есть на свете люди умные. А есть не очень. Умные люди могут плюсы и минусы, интеграл и корни. А те, что не очень, не могут.
Зато могут прыгать и скакать
. Умные люди уезжают за границу. Умные тут не нужны. Остаются те, что не очень, которые прыгают и скачут. Выше, дальше, быстрее. Им за это дают медали. И нам всем полагается гордиться. И плакать, если медали отнимают у них или не пущают прыгать и скакать за границей.
Только вот от прыжков и скачков жизнь лучше не становится. Люди от раков не излечиваются
. Еда в магазинах не дешевеет. А трубы всё так же гниют и протекают.
Поэтому грустно мне в телевизоре видеть
спорты, читать об них в новостях. Таков мой субъективный мнений.
* * *

Знаменитый продюсер Сергей Михайлович Севастьянов, никем не узнаваемый и не замечаемый, хлебал в буфете борщ, размышляя над судьбой мирового кинематографа, когда рядом с его столом возник человек. Человечек. Без особых примет.
Человечек положил перед Сергеем Михайловичем стопку распечатанных листов и сказал:
— Приятного аппетита, Сергей Михайлович. Я вот сценарий для фильма написал... Прочтите, пожалуйста, если вас не затруднит...
— Затруднит. Я редко читаю сценарии. Для этого у меня редакторы на зарплате.
— Этот прочтёте, - человечек откланялся и растворился в ароматах сдобы.
Сергей Михайлович кончиком вилки брезгливо приподнял титульный лист с надписью "Сценарий" и прочёл.

ИНТ. БУФЕТ - ДЕНЬ
За столиком СЕВАСТЬЯНОВ. Кончиком вилки приподнимает титульный лист....


Знаменитый продюсер снисходительно улыбнулся, поднялся из-за стола и направился к лестнице, на ходу пролистывая сценарий.

ИНТ. БУФЕТ - ДЕНЬ
СЕВАСТЬЯНОВ поднялся из-за стола и направился к лестнице


Сергей Михайлович почесал бородатый подбородок и перевернул страницу.

ИНТ. ЛЕСТНИЧНЫЙ ПРОЛЁТ - ДЕНЬ
СЕВАСТЬЯНОВ почесал бородатый подбородок...


— Чертовщина какая-то! - выругался продюсер и прочёл первую реплику.

СЕВАСТЬЯНОВ
(возмущённо)
Чертовщина какая-то!

— Абырвалг! - забормотал Сергей Михайлович. - В очередь, сукины дети, в очередь!
И прочёл следующую реплику:

СЕВАСТЬЯНОВ
(едва слышно)
АБырвалг. В очередь, сукины дети, в очередь


Напуганный необъяснимым Сергей Михайлович разорвал листы, бросил обрывки в урну и побежал в свой кабинет посыпать голову хлорной известью.
Больше сценарии он никогда не читал.

***

— Занятно, но не более. - сказал Сергей Михайлович, отложив сценарий. - Но какова идея?
— Идея? - переспросил человечек без особых примет. - Философская зарисовка об иллюзорности границ между реальным и фальшивым. Да и вообще, отсутствие идеи и её наличие - явления синонимичные. Можете, кстати, считать это идеей.

***

— Действительно... - Сергей Михайлович сложил тонкие пальцы венским кренделем. - Забавно, но не более. Я бы никогда не спросил: "Какова идея?". Не употребляю слово "идея" в контексте фильма. Предпочитаю "посылку". И что такое "синонимично"? На кого фильм рассчитан? Где финальная реплика? А сам финал почему-то смазан. Вернее, его вообще нет.
— Как угодно! - развёл руками маленький человечек без особых примет. - Но имейте в виду, что мы встречаемся в последний раз.

***

Маленький человечек без особых примет смотрел на знаменитого продюсера, пока тот дочитывал сценарий. Наконец, продюсер отложил листы в сторону и сказал:
— Рекурсивное изложение событий... Любопытно. Но, думаю, вы не нуждаетесь в помощи продюсеров. Достаточно иметь мобильный телефон и уговорить двух мало-мальски толковых актёров.
— Это я и хотел услышать. Не такой уж вы конченый человек.
Человечек забрал сценарий и покинул кабинет.

***

Сергей Михайлович смотрел на маленького чиновника без особых примет, пока тот дочитывал сценарий. Наконец, чиновник отложил сценарий в сторону и сказал:
— Сергей Михайлович, понимаю, что вы человек уважаемый, да к тому же и заслуженный работник культуры, но поймите и вы меня...
— Прекрасно вас понимаю, конченый вы человек!
Сергей Михайлович забрал сценарий и покинул кабинет.

***

Сергей Михайлович Севастьянов набирает в текстовом редакторе слово "Конец", откидывается в кресле и засыпает, закинув руки за голову.

* * *
* * *
* * *
Весной 2001-го года школьные друзья Роман и Олег основали кантри-группу "Едоки картофеля". Группа дала два импровизированных концерта в деревне Челобитьево и в подмосковной электричке на перегоне между платформами Лось и Перловская, и распалась после визита в репетиционный гараж сотрудников ФСКН.

В 2009-м году группа собралась в новом составе и с новым названием - "Это не группа". Юрий и Тарас вели исключительно студийную деятельность. За время существования коллектива был записан альбом "Меня часто сбивают машины", однако единственная его копия была украдена неизвестными вместе со звукозаписывающей аппаратурой у автобусной остановки "Лесной массив". Вскоре после инцидента группа распалась.

Летом 2017-го года усилиями Геннадия и Сергея группа была воссоздана под названием "Мытищинский водопровод". В сентябре выпущен первый сингл с будущего альбома и видеоклип.


Другие новости лэйбла Паноптикум 4 читайте в официальном паблике
Tags:
* * *
В детстве нравилась мне одна девочка.

Каждое утро встречал её по пути в школу, шёл следом, не отставая, и мечтал о том, как однажды подойду и...

Но был я скромен и боязлив. А ещё слишком хорошо воспитан. Имени девочки не знал, хоть мы и учились в параллельных классах. Спросить друзей, разумеется, не решался. Засмеяли бы.

Улицы заливало дождями и мокрым снегом, а в душе моей романтичной цвело вечное лето.

Так мы и прогуляли сентябрь. И октябрь. И ноябрь. Она впереди  — коричневое пальто, сапожки, портфель, и волосы светлые, воздушные, вьются из-под вязаной шапочки. Позади, сохраняя дистанцию в двадцать шагов, плёлся я, утешаемый фантазиями о том, как девочку собьёт автомобиль. А я спасу её — буду нести на руках аж до поликлиники.

И вот в конце декабря учителя устроили для школьников праздничный вечер: накрыли столы в буфете, зажгли гирлянды, включили музыку. Я грустил в углу со стаканом лимонада и пялился на танцующих ребят.

— Привет!

Обернувшись, я едва не поперхнулся. Рядом сидела она, усердно ковыряя ногтями в зубах.

— Лук из котлеты застрял, - пояснила девочка, улыбнулась расчудесно - да как харкнет в стену!

Так закончилось моё вечное лето. 
* * *

Водитель Жора работал на стройке, а жил в цементовозе. Завистливо наблюдал он, как счастливые новосёлы обживали квартиры в новых домах, пока однажды не проник тайком в одну из таких квартир и не прикинулся стремянкой. Притворяться у Жоры получалось так ловко, что хозяйка, бесперспективно одинокая дама, не заметила подвоха.
Ничего не заподозрила Агнесса Кондратьевна, когда вместо стремянки обнаружила в кладовке капсульную кофеварку, затем кофеварку сменили холодильник, старый чёрно-белый телевизор и книжный шкаф. Со временем Жора научился даже принимать очертания душевой кабинки, встроенного в стену гардероба и розетки из вспененного полистирола для люстры.

Чем глубже Жора вникал в личные секреты Агнессы Кондратьевны, тем привлекательнее она ему казалась.

— Агнесса Кондратьевна!  — объявил однажды Жора дикторским голосом, обернувшись радиоточкой.  — Вы изумительно прекрасны!

Агнесса Кондратьевна поморщилась, будто услышала в эфире помехи, и нажала на кнопку выключения.

— Агнесса Кондратьевна! - повторил Жора настойчивее, явившись перед дамой в собственном обличии. — Вы фантастически красивы и умны. Выходите за меня замуж.

— Вы что такое?!  — спросила Агнесса Кондратьевна, пронзив его сквозь очки полным иррационального ужаса взглядом.

Жора, заикаясь, представился.

— Георгий?  — пробормотала озадаченная дама. - Георгий... Георгий...

И выбросила Жору в полиэтиленовом мешке на помойку, откуда его вечером увезли мусорщики, приняв за грязь.
* * *
О чём я думал, когда мчался на старом мотоцикле по петлявшей вдоль побережья Великой океанской дороге, чтобы в конце пути отыскать этот маленький одноэтажный дом с пирамидальной крышей, эту тихую пристань из пожелтевшего рекламного буклета?

Мог ли я предположить, что уже через неделю шквалистый ветер обрушится на его стены, угрожая выбить окна и разнести кровлю на отдельные черепицы?

Ливни вернули к жизни водопады на севере. В их монотонном бормотании мне чудились уговоры шамана, который заклинал дождь, помешивая в котле варево из опиумного мака и чешуи одноглазого тайпана.

В тот вечер я коротал время за просмотром записей матчей по австралийскому футболу. В правилах я не разбирался, поэтому думал о призрачных лесах, выбеленных солёным морским ветром.

Из забытья меня выдернул звон колокольчика снаружи. Я нехотя встал с дивана и направился в прихожую.

За стеклянной дверью копошилась фигура констебля. В плаще, с которого ручьями стекала вода, он выглядел жалко, поэтому я пригласил его войти.

— Вчера ночью за холмами разбился вертолёт. - сообщил он с порога. - Вы слышали что-нибудь?

— Вряд ли. Я крепко сплю.

— Честно говоря, так и думал, но работа есть работа.

— Хорошо вас понимаю.

— Я могу воспользоваться вашим... - он замялся и виновато улыбнулся.

— Конечно, дальше по коридору вторая дверь слева.

Вернувшись в комнату, я выключил телевизор и уставился на обои, узор которых гипнотически извивался, напоминая выползающих из стен дождевых червей.

— Прошу прощения, - произнёс полицейский, бесшумно возникший в дверях. - Разговаривал на кухне с вашим братом.

— С кем?

— С вашим братом. Вы невероятно похожи. Если бы не его борода... Вы близнецы, я угадал?

— О чём вы? У меня нет брата. Я живу один.

Полицейский нахмурился и оглянулся, всматриваясь в темноту.

— Значит, вы утверждаете, что кроме вас никого в доме нет?

Я пожал плечами.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, - рука полицейского опустилась на кобуру пистолета. - Я должен кое-что проверить.

Кивнув, я улёгся на диван, накрылся пледом и задремал.

Мне приснилось будто меня разбудили отблески полярного сияния за окном. Из кухни доносился чей-то плач, тихий и пугающий. Я попытался проснуться, но опять оказался в комнате, озарённой полярным сиянием. И услышал тревожный плач из глубины дома. Я просыпался снова и снова, и никак не мог проснуться по-настоящему в мире, скупом на страшные чудеса.

Я хотел стать одним из семи сотен жителей потерянного на карте посёлка, болеть за местную футбольную команду, относить бельё в прачечную самообслуживания по субботам, глазеть на туристов у сырного музея и убивать печень, улыбаясь уродцу Смидди с бутылочным горлышком вместо головы, в крепкой уверенности, что деньги, потраченные на собственную смерть, спасут умирающих от рака детей.

Но всё было зря.

Когда я выволок чемодан на обочину Принсес хайвей, ливень почти закончился.

Рассветное солнце поднималось из-за океана, чтобы наполнить паруса моего сердца чудовищным светом нового дня.
* * *
На севере одичавшем, ещё дальше, чем холмы, средь которых течёт Полуночная Пыя, у самого Белого моря вздумали однажды мы хоронить Геннадия. Его как раз нашли на берегу за день до описываемых событий: разбухшим, позеленевшим, и с лицом, обглоданным раками.

- Геннадий! - окликнули мы то, что когда-то было Геннадием. Но лишь волны игриво перекатывались через его труп, а нервные чайки косили поочерёдно то левым, то правым глазом.

Уложили мы Геннадия в гроб, доской заколотили, чтобы не провоцировать обмороки, и принесли на кладбище.

По небу ползли угрюмые облака, привидения шелестели листвой, а заплаканные дети и родственники наблюдали за тем, как опускали в яму закрытый гроб, когда землекоп вдруг встрепенулся и трижды прокричал:

— Аркадий! Аркадий! Аркадий! - пальцем он указывал на фотокарточку Геннадия, прибитую к могильному камню.

— Геннадий! - поправили мы безумца.

— Нет! Аркадий! - упирался землекоп.

— Не стыдно?! При безутешной вдове-то и осиротевших детях-то?

— Стыдно будет вам, когда Аркадий увидит весь этот цирк.

Пока мы соображали, наливал ли кто землекопу до начала церемонии, тот ударил лопатой оземь и зашагал прочь, причитая на ходу:

- Что творят! Аркадий! Аркадий!

Похороны продолжились, но настроение у всех было испорчено. Мы наскоро закопали гроб и поспешили покинуть кладбище, утратившее атмосферу скорби и печали. Мы были раздосадованы и хотели выпить. Мы почти добрались до ворот, когда путь нам преградил сам Геннадий.

— А вот и Аркадий! - захихикал землекоп, выглядывая из-за его спины.

Безутешная вдова ахнула и упала без сознания на руки осиротевших детей.

— Геннадий? - уточнили мы.

— Когда-то я был Геннадий, но теперь я Аркадий, - сообщил мужчина, ранее знакомый нам как Геннадий.— Таково моё новое имя. А это мой новый друг. - он указал на землекопа. - а это мой новый дом. - он кивнул в сторону маяка на прибрежном холме. - и всё это моя новая жизнь.

— Но Геннадий! Не ты ли утоп три недели назад в море?

— Не я. И больше говорить нам не о чем. - подытожил Геннадий и удалился в сопровождении землекопа, оставив нас в недоумениях:

— Если Геннадий теперь Аркадий, то кто же лежит в гробу?

— Если тот, кто лежит в гробу, теперь не Геннадий, то кем будет Аркадий?

— Если Аркадий - всё-таки Геннадий, то пусть тот, кто лежит в гробу будет Аркадием.

Все согласились и отправились в дом: глушить ром и предаваться приятным воспоминаниям.

В дом, откуда три недели назад ушёл Геннадий.

В тот самый дом, чьи окна открывались на восток и запад, отчего комнаты напоминали каюты, а гости - участников кругосветной регаты.

В дом, куда после захода солнца вернулся Аркадий. Вернулся один. Без докучливого землекопа.

— Я совершил страшную ошибку, - объявил он с порога. - Невозможно начать новую жизнь. Слишком наивен и беспечен был я. Простите ли вы меня, друзья?

— Ах, Геннадий! Ах, Аркадий! - обрадовались было мы, но громкий и настойчивый стук в дверь прервал наше ликование.

Человек в одежде, увитой водорослями, шагнул в комнату. Обглоданное крабами лицо уставилось не то на Аркадия, не то на Геннадия.

— Ты украл моё имя! - произнёс утопленник. - Отдай моё имя!

Длинный обеденный стол, за которым сидели мы, задрожал и в одно мгновение осыпался в труху, увлекая за собой бутыли и стаканы с недопитым ромом. Ночь за окнами исчезла. Теперь там плескалась вода и кричали чайки. Дом плыл по морю, кружась, словно в водостоке кленовый лист.

Аркадий или Геннадий в панике огляделся, ища поддержки, но никого не увидел, потому что нас никогда не было и не могло быть в пространстве без времени.

— Отдай моё имя! - повторил утопленник. - Сейчас!

И двинулся на покойного.
* * *
* * *

Previous