?

Log in

No account? Create an account

Journal · Title


26th July 2009

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
Дворецкий был таким же старым, как дом, за которым он приглядывал вот уже сорок лет, старик скрипел и покачивался в такт трухлявым стенам, и ум его медленно сползал во тьму, подобно отваливающейся черепице на крыше дома. Он уже не помнил о тех временах, когда дамы с веерами и господа в смокингах разгуливали по лабиринту коридоров под надменными взорами великих предков с картин, ещё не покрытых слоями пыли; когда по садовым дорожкам носились дети хозяина, играя и смеясь; когда сам хозяин, возвратившись с охоты, отдыхал в высоком кресле у камина, поглаживал утомлённых погоней собак и ворошил кочергой угли; когда зыбкие привидения бесшумно скользили по ступеням лестниц вверх и вниз, выглядывали в окна, пугая проходящих мимо путников; когда во всех залах горели тысячи свечей, играли музыканты на флейтах и гости танцевали; когда однажды хозяин умер, а дети его покинули дом и уехали в другой город, большой, живой и шумный, оставив старого, никому не нужного дворецкого приглядывать за хозяйством. И дом опустел – опустели его коридоры и залы, сад зарос бурьяном, а дворецкий сошёл с ума. Он бродил, шаркая дырявыми тапочками, по паркету и горько плакал, будучи не в силах вынести внезапного опустошения, и чтобы унять боль, разъедавшую сердце старика, его ум стал понемногу вычищать из памяти все воспоминания о прошлом. Призрачные отголоски разговоров и детского смеха, отзвуки шагов и флейт с каждым днём таяли и стихали в его голове, и вскоре старый дворецкий совсем успокоился, потому что теперь, не помня ни своей истории, ни истории самого дома, он видел стены так, словно в них никогда и ничего не происходило: не было ни балов, ни приёмов, ни рождений, ни смертей: дворецкий даже имени своего не помнил – просто ходил по коридорам туда и сюда, ничем не отличаясь от маятника в старинных часах, которые тоже куда-то шли

И вот как-то раз, бродя неизвестно зачем по библиотеке, дворецкий услышал звон дверного колокольчика в прихожей. От неожиданности старик остановился, посмотрел себе под ноги и прислушался. На мгновение в глазах его потемнело. Он поднял голову и пробежался взглядом по серым корешкам потрёпанных книг. Книги никогда не меняли своё расположение на полках; свет лампы, всегда стоявшей в левом углу письменного стола, освещал позолоту букв под привычным углом. Молчаливые хранители слов, как и прежде, внушали покой и надёжность, и глаза старика снова затянуло паутиной. Он направился в прихожую, чтобы проверить, хорошо ли задвинуты засовы, прочно ли висят замки, но стоило ему лишь коснуться входной двери, как колокольчик зазвенел снова, только уже громче, сильнее, настойчивее. Дворецкий судорожно закивал головой, и затаённые на дне сознания мысли взметнулись к нёбу, подобно осадку в бокале с земляничным вином.

- Кто там? – спросил дворецкий шёпотом, страшась собственного голоса.

- Откройте! Впустите! Спасите! Меня хотят убить! – донеслось из-за двери. Дворецкий ослабевшими пальцами приотворил маленькое окошко и увидел стоявшего на пороге бледного юношу. Одежда на пришельце была разорвана в клочья, пальцы рук кровоточили, лицо, сплошь покрытое царапинами и синяками, выглядело испуганным. Старик посмотрел в его чёрные, расширенные зрачки. Почему-то это бледное, искажённое страданиями лицо показалось дворецкому знакомым. Он неприятно поморщился и быстрым движением захлопнул окошко. Тут же страшный грохот потряс стены дома. Казалось, что вот-вот старый дом развалится на части. Старик прислонился спиной к стене, подперев её своими жалкими костями, будто это могло спасти дом от разрушения, и приготовился к новому удару. Но удара не последовало. Наступила тишина.

Прошло около получаса прежде, чем дворецкий пришёл в себя и снова посмотрел в маленькое окошко. На пороге никого не было. Он дрожащей рукой отодвинул все засовы, осторожно вышел из дома. Он долго всматривался в темноту, пока не понял наконец, что это не та ночная темнота, в которую погружается земля после заката, не темнота чуланов и чердаков, где хранятся бесполезные вещи и забытые тайны. Перед стариком чёрным столбом высотой до самых звёзд кружил вихрь. Тени воспоминаний, сокрытые в сердцевине вихря, взрывались чёрным фейерверком, выплёскивались чёрными гирляндами наружу и оплетали застывшего от ужаса старика, из глаз которого текла чёрная кровь. Чёрные тени поглотили несчастного безумца вместе со старым домом. И опять наступила тишина.

Зулусы говорят: ещё ни одному слону не помешал его собственный хобот.
* * *
Прежде всего хочу заявить, что я самый обычный человек. Да. Самый обычный. Во мне нет ничего необычного. Совсем ничего. Я езжу в автобусах, кушаю макароны, крепко сплю и пускаю пыль в глаза, дескать, посмотрите-ка, какой я молодец. Я ничем не отличаюсь от многих людей, а если и отличаюсь, то непременно в худшую сторону. Я такой же эгоистичный, лживый и лицемерный тип, как и все остальные, с той разницей, что почти никогда не скрываю своих приоритетов. Но отнюдь не страдаю от этого и сплю, как уже сказал, крепко. Совесть не мучает.

Иногда я пишу нечто такое, что кажется кому-то необычным, а иногда - как это лучше сказать? - до неприличия необычным. Например, про мусор, испражнения или червей. Смею вас уверить, что я крайне брезглив. Вид паутины, к которой за тонкий волос прицеплена крошка, вызывает во мне неистовое чувство тошноты. Часто я пишу нечто настолько страшное и непотребное, что начинаю казаться отчаянным храбрецом. На самом же деле я пуглив и робок – по ночам не могу заставить себя посмотреть в сторону ночного окна из страха, что в окно глядит чьё-то страшное, бледно-синее лицо. В моих рассказах вечно кого-то калечат и убивают, хотя сам я, признаться, боюсь даже щекотки. Ещё? А ещё я совершенно бездарен, но привык, когда меня называют гением, хотя вся моя «гениальность» заключается в том, что я могу всякого убедить в собственной гениальности, которой нет.

Я люблю вещи и живу в мире вещей. Вещи приносят пользу и не вызывают головной боли. Вещи неподвижно лежат именно там, куда их кладут, и не имеют привычки перемещаться, как им вздумается, высказывать недовольство, когда что-то не нравится, о чём-то просить и предъявлять претензии. Вещи ничего не требуют и не мешают. Если вещь мешает, её можно подвинуть. И, повторяю, вещи приносят пользу.

Я не люблю людей, но случается, что некоторые люди мне нравятся – так, как могут нравится вещи: медный канделябр или причудливо изогнутая скрепка. Вещи бывают полезными в хозяйстве и декоративными, для красоты. То же правило распространяется и на людей. Я, как человек самый обыкновенный, декоративных людей не люблю. Не люблю странных, чудаковатых, с кашей из трухи в голове и оттенком лёгкого безумия в глазах. Среди близких мне людей нет ни одного художника, писателя и музыканта. Я бегу от них, как от чумы. Использованные вещи и люди, утратившие полезные функции и превратившиеся в декоративные, отправляются в мусорное ведро. Мне близки другие – открытые, чистые, без душевной пыли и грязи, без гнильцы. При встрече с такими людьми мне, любителю вещей, хочется получить их в свою личную коллекцию. Я вступаю в невидимую окружающим борьбу с самим собой, в ходе которой всеми силами стараюсь не допустить проникновения псевдовещи в мир моих вещей. Это сложно. Очень сложно. Близких людей я выбираю сам, потому что меня выбирают люди исключительно декоративные, притянутые иллюзией моей необычности.

Но я самый обычный человек. Как тротуар. Как стол. Как вещь на столе.
* * *
* * *
Кто-то сказал, что Тверь – скучный город и делать в нём нечего. Автор, конечно же, этому не поверил и решил проверить это самостоятельно.


ПродолжениеCollapse )

* * *
Если дети – цветы жизни, то цветы – дети благополучия. Тверь – город детей и цветов.


ПродолжениеCollapse )

* * *
* * *

Previous Day · Next Day