Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Йад

Финский залив

Однажды прекрасным и невыразимо бесцветным, как падение мёртвого космонавта, днём я проснулся в пустом номере отеля, поднялся с кислой от пота двуспальной кровати, выглянул из окна во внутренний двор, и чуть было не задохнулся от резинового, щекочущего ноздри запаха.

Я чувствовал себя моряком, чудом спасшимся после глупого кораблекрушения на затопленном штормами острове. Часы на юго-восточной стене показывали время внепланового окончания реанимационного сеанса. Упаковка таблеток лежала на паркете нераспечатанной, а запись из нотной тетради рассыпалась, будто чёрный порох. В дверь кто-кто постучал.

Я вышел в коридор, но и там не было ничего, кроме прилипчивого запаха жжёной резины. Легенды о способности дверей мимикрировать под отсутствие нарушителей тишины обрастают виноградными подробностями и перестают таковыми быть. Даже сквозь многослойные ультрафиолетовые стёкла невозможно идентифицировать присутствие посторонних.

Оказавшись на улице, я обернулся и не смог отыскать своё окно, проглоченное кирпичной кладкой. Согласно метеорологическим сводкам, сегодня как раз ожидалось снижение порога реальности. Но всё-таки было как-то почти не то, чтобы, но иначе.

Вдоль улицы под названием Орлиное гнездо маршировали троллейбусы, а нечитабельные надписи в подворотнях привлекали к себе взгляд. Из глубин одичалых дворов подкрадывались, вздыхая и присвистывая, оголодавшие сквозняки. Любое неосторожное движение могло выдать мою тень, скользящую по водосточным трубам и навеки застрявшим в них трупам мелких грызунов. Не зря говорят. И говорят тоже не зря. Зря вообще ничего не случается. А если и случается, то уж точно не зря, ибо свершившийся факт влечёт за собой бесконечную череду изменений, из которых хотя бы одно окажется не зря. Присмотревшись к указателям, я выбрал направление, радиально и синусоидально противоположное рисунку на раковине аммонита.

Если размышлять мне стоит не об этом, то я никогда не смогу сказать честолюбцам о том, что люди, склонные к честолюбию напоминают кастрированных псов — таких же настырных и таких же немощных. Есть ли смысл в резном потолке, если бензин плещется на дне канистры, а похоть — это гримаса страсти на индейской маске.

Наблюдатели, следившие за мной, не сразу обнаружили, что обнаружены сами, а токсоплазма, которая оккупировала их мозговые ткани, не позволяла вовремя задёрнуть шторы. Ничто не угрожало больше. И ничто не возгоралось на горизонте. Черепахи по-прежнему спали в цветочных клумбах, жуя воспоминаний прах.

Когда мне становится слишком одиноко, чтобы жить, я пытаюсь решить задачу из учебника по герпетологии: хунаньский рейсовый автобус выехал из города Чанша в город Чунцин. Маршрут пролегал через каньон Дэхан. У пассажиров был праздничный вид, а у водителя — слабая селезёнка. Вопрос: стоит ли впредь доверять человеку, забывшему тебя в торговом центре?

Добрался я и до реки, где в опавше-померкше-уставшем воздухе почудился голос. Голос настойчиво и неотступно преследовал меня, пока я не понял, что это мой собственный голос.

— Ты не забыл закрыть дверь на балкон?

— Я испытываю повышенную способность к регенерации.

— А окна? Окна закрыл?

— Половозрелость аксолотля наступает в личиночной стадии.

— Неужели?! А утюг? Про утюг-то ты забыл!

— Я понятия не имею, что делали ацтеки с водяными игрушками.

Голос умолк и больше меня не беспокоил. Компас, этот милый ликвидатор случайности, лаконично подсказал следующий шаг. А внутренний голос превратился во взрослую амбистому и исчез в потёмках чужой души.

Я хотел бы. Хотел бы, например, как болотный газ. И чтобы не уснуть.

След в след. Короткими перебежками. Зигзагами. Лишь бы не уснуть.

Рыбы, застрявшие в щели заборов, готовы к употреблению.

За кольцевой автодорогой не выживает только сильнейший.

Выбор окна зачастую обусловлен температурой нагрева стеклореза, который сжимает в кармане моя левая рука.

Но сегодня я проникну через дверь. Через почтовый ящик. Или через дверной глазок, за которым притаился магистр красных масонов или хищное растение, имеющее привычку вылезать из горшка по ночам. Или пройду этот подъезд насквозь. И дальше — через чёрный ход во внутренний двор. А за внутренним двором — мимо ржавых гаражей и мусорных контейнеров, мимо разломанных лавочек и раздавленных насекомых, мимо маслянистых луж и стаи взбесившихся дворняг, мимо канализационных решёток и чего-то бывшего автомобильным, — туда, куда увлекают радиосигналы.

Чёрные коты устремлялись в чёрные тоннели, а я устремлялся следом за чёрными котами. Мне было почти не страшно от возникшего желания превратиться в подводную лодку, заплыть в узкий фьорд с голыми скалами, пришвартоваться там и годами разводить морских окуней.

Тоннель — спонтанное продолжение моего маршрута — напомнил о сиюминутных и практически неразрешимых теориях, связанных с целостностью шального и воображаемого мира. Если поверхность воспринимаемой реальности непрерывна, значит, у неё нет и не может быть никаких пределов, лимитов, границ, краёв, углов. Не может быть ни периметров, ни площадей, ни объёмов. А что это означает? Это означает свободу, которая может убить. Именно убить. Чего уж лукавить…

По инерции моё тело выкатилось на окраину, где часто восходят безымянные звёзды и пропадают разносчики пиццы. И это не единственный аттракцион, хозяином которого последние лет тридцать является сторож завода по переработке мебельной трухи.

Конечная точка моего путешествия — в городском парке. Попасть в парк не сложно, если выполнять главное условие — держаться на безопасном расстоянии от заброшенного дома у его восточной границы. Причина этого запрета имеет множество толкований, но ни одно из них не является истинным. Я не могу не ошибаться.

Центральный вход в парк находился у троллейбусной остановки «Фабрика №46», хотя входом в парк никогда не являлся. Настоящий вход в настоящий парк был устроен в погребальной беседке с видом на сорняки. Я поднялся по гнилым ступенькам, толкнул гнилую дверь и прошёл по гнилым доскам. Гниль — надёжный, испытанный способ избавиться от случайных гостей.

Здесь я не встретил старушек, кормящих голубей, не встретил белок в дуплах, не встретил внезапных железнодорожных переездов, не встретил маниакальных взглядов из кустов. Лишь деревья. Сплошные деревья. И ветер, который не находит приют между ними, и роса, и снова деревья, и снова ветер, и снова роса, и голоса каскадных фонтанов в зарослях диких и притихших, как зомби, впавших в коматозное состояние. Посторонним здесь не запрещено. Посторонних не существует. Возможное обитает где-то не здесь. Посторонние не оказывают никакого влияния на течение шёпотом бурлящей реки. Я вовсе не пытаюсь навязать направление проточной воде. Я просто прохожий. Объект, перемещаемый из пункта отправления в пункт назначения случайным стечением обстоятельств.

Я ощущаю себя майским жуком, взобравшимся на вершину цветка, Там, где парковые деревья сгущаются, образуя пригородный лес. Там, куда так или иначе возвращаются все.

Возвращаюсь и я, чтобы вспомнить о собственной гибели во время ночного боя в небе над Финским заливом.

Не осталось никого, кто бы об этом помнил. Кроме неприкаянных бродяг, вроде меня. Призраков спасённого города.

Йад

Стамбул. Часть два

Продолжение рассказа об Истанбуле – городе воспоминаний Орхана Памука, чьи произведения трещат от изобилия цитат Абу Мухаммада Илиаса ибн Юсуфа ибн Заки Муайада, царя поэтов, известного нам под прозвищем Низами из Гянджи.

Вот что пишет великий русский писатель Иван Иванович Лажечников в бессмертном своём романе «Басурман»:

- Меня хотели даже запереть в дом сумасшедших: может быть, я этого и стоил. Долго был я в болезненном состоянии. Наконец, спасенный помощью врача, любовью к сыну, я опомнился и на первый голос рассудка решился бежать из Италии, где, думал я, самый воздух распаляет воображение до безумия. Турецкий султан звал меня, чрез дожа Марчелли в Константинополь. Что высокого, изящного, говорил я сам себе, создам для народа, врага Христова, для того, кому и в будущем свете обещан утонченный разврат? Разве фонтаны и бани! разве сераль!.. Сераль, бани, когда основание храма живому богу положено было в сердце моем?.. Я отвергнул золото султана.

На этом можно вступление закончить, чтобы плавно перейти к обещанному рассказу. Возникающие по любому поводу вопросы следует отправлять в представительство аналитически-злободневного содружества «Организм Петра», чья деятельность состоит в том, чтобы информировать общественность о принципиально не освещаемых крупными СМИ событиях. АЗС «Организм Петра» любит вас!

Стамбул.



Collapse )
Сковород

Take me back to Constantinople

Стамбул. А также Византий, Новый Рим и Константинополь. Город уникальный географически - расположен одновременно в Европе и Азии, и биографически - был столицей четырёх империй. В данный момент находится на территории Турции. Внешне напоминает кубики из опрокинутого ребёнком ящика.



Collapse )
  • Current Music
    Федул Жадный - Башни, пашни, аэродром
Йад

Гатчино

Было время, когда сей город именовали Троцком. Случалось ему бывать и Красногвардейском, и даже Линдеманштадтом. Теперь город снова стал «милым Гатчино», как называл его Александр Александрович. Причин не доверять императору у автора не было. И действительно. В двух шагах от вокзала находится дворцо-парковый комплекс, построенный Павлом Петровичем. Вернее, нанятым им италианским архитектором.



Это главная и единственная достопримечательность города.
Collapse )
Йад

Кёльн

За тысячу лет до того, как дюссельдорфцы заходили колесом, всего в сорока километрах процветал город Оппидум Убиорум, основанный римлянами ещё при Юлии Цезаре и переименованный в «Колонию Клавдия, место для жертвоприношений агриппинцев», ибо именно тут родилась легендарная Агриппина, жена императора Клавдия и мать императора Нерона, который её и убил, и сжёг. Спустя два миллениума из всего длиннющего названия до нас дошла лишь «Колония». Или Кёльн. Кому как нравится.



Collapse )
Йад

Вена. Глава первая

Когда-то Австрия была империей, чья территория охватывала нынешние Чехию, Хорватию, Венгрию, Румынию, Бельгию, Словакию, Словению и север Италии. Австрийские эрцгерцоги воевали по всем фронтам с турками, немцами, итальянцами и французами. Нынче это – крохотная страна, которую даже светские и державные особы путают с Австралией. В столице и пригородах проживает четверть всего населения. Бомбёжки Второй мировой не шибко потрепали Вену, поэтому город по праву можно назвать самым красивым в Европе, в чём читатель сможет убедиться, заглянув на «яндекс.картинки».

Читатель иногда жалуется на обилие в иллюстрациях к моим рассказам мест, где лежат покойники и помойники. Однако я считаю нужным публиковать именно то, что наиболее сильно впечатлило. Да и изображений архитектурных красот в сети, как грязи. На запрос «чумная колонна в вене» Яндекс выдаёт 262 фотографических файла.



Collapse )
Йад

Гент

А вы бывали в Генте? – спрашивали у автора путешественники. Автор пожимал плечами и делал надменное лицо, дескать, что мне ваш Гент, если я побывал в Брюгге и жил в Антверпене. Однако упоминания о Генте всплывали всё чаще, и я решил всё-таки восполнить пробел, дабы выяснить, что же такого распрекрасного таит в себе сей городок.



В Средние века столица Восточной Фландрии являлась вторым по величине городом в Европе. После Парижа, разумеется.

Collapse )
  • Current Music
    Dead Can Dance - In the Kingdom of the Blind the One-Eyed Are Kings
Йад

Антверпен

В Берлине – турки. В Праге – русские. В Париже – арабы и негры. В Брюсселе вообще полная «дружба народов»… Но где же собственно Европа? Чтобы увидеть настоящую Европу, нужно покинуть столицы, давно превратившиеся в интернациональные зоны и лагеря, миновать тревожные окраины и выбраться в менее востребованные еврократами города и посёлки. Именно там всё ещё живёт old mother Europe.



Collapse )
  • Current Music
    Эдипов Комплекс - Old Mother Europe
Кубик Р

Тот самый Париж

Туристы, приезжающие в Париж, часто не могут понять, что же такого в этом городе находили великие художники и поэты, почему так стремились сюда, жили впроголодь, без денег, но всё-таки жили. Ибо Париж. Скажу сразу, Парижа, который привлекал художников и поэтов, больше нет, потому что все художники и поэты лежат на кладбищах, и меня в первую очередь заинтересовали именно парижские кладбища. И не только Пер-Лашез.

Началось всё в конце восемнадцатого века, когда парижане задумались над вопросом: куда девать мертвецов? Дело в том, что кладбища во времена первых Людовиков располагались в центре города и представляли собой потенциальный источник всевозможной заразы (в том числе и бубонной чумы, которая отправила на тот свет чуть ли не четверть населения Европы). На одном только кладбище Невинных на правом берегу Сены лежало двадцать миллионов трупов. В несколько пластов. Друг на друге. В конце концов кладбище разбухло, стены прорвало и смердящая масса расползлась по подвалам ближайших домов. Представляете себе картину? Спускается француз в подвал за бутылкой вина, а там – месиво из трупов, грязи и червей. Прибавьте к этому жуткое зловоние, от которого скисало вино и молоко. Дабы пресечь безобразие, парламент распорядился вывезти останки в катакомбы, о которых будет рассказано чуть ниже, и наложил запрет на захоронения в самом Париже. Пер-Лашез – как раз и есть одно из тех новых кладбищ, расположенных уже за чертой города. В целях привлечения «клиентов» сюда были перевезены останки скончавшихся ранее классиков Лафонтена и Мольера, что и послужило рождению самого, пожалуй, культового кладбища в истории.

За два столетия, миновавших с тех пор, город, конечно же, существенно увеличился в размерах и до Пер-Лашез можно запросто доехать на метро.



Collapse )
Йад

Миллеровщина

Лежать в жутком насморке и кашле на окраине Парижа с двадцатью евро наличными в кошельке и смотреть на унылый, поливаемый дождем пейзаж.

Город ни о чем.


В еаропах ужасно скучно и ни разу не романтично. Никогда больше сюда не приеду.

Posted via LiveJournal app for iPhone.