Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Йад

Финский залив

Однажды прекрасным и невыразимо бесцветным, как падение мёртвого космонавта, днём я проснулся в пустом номере отеля, поднялся с кислой от пота двуспальной кровати, выглянул из окна во внутренний двор, и чуть было не задохнулся от резинового, щекочущего ноздри запаха.

Я чувствовал себя моряком, чудом спасшимся после глупого кораблекрушения на затопленном штормами острове. Часы на юго-восточной стене показывали время внепланового окончания реанимационного сеанса. Упаковка таблеток лежала на паркете нераспечатанной, а запись из нотной тетради рассыпалась, будто чёрный порох. В дверь кто-кто постучал.

Я вышел в коридор, но и там не было ничего, кроме прилипчивого запаха жжёной резины. Легенды о способности дверей мимикрировать под отсутствие нарушителей тишины обрастают виноградными подробностями и перестают таковыми быть. Даже сквозь многослойные ультрафиолетовые стёкла невозможно идентифицировать присутствие посторонних.

Оказавшись на улице, я обернулся и не смог отыскать своё окно, проглоченное кирпичной кладкой. Согласно метеорологическим сводкам, сегодня как раз ожидалось снижение порога реальности. Но всё-таки было как-то почти не то, чтобы, но иначе.

Вдоль улицы под названием Орлиное гнездо маршировали троллейбусы, а нечитабельные надписи в подворотнях привлекали к себе взгляд. Из глубин одичалых дворов подкрадывались, вздыхая и присвистывая, оголодавшие сквозняки. Любое неосторожное движение могло выдать мою тень, скользящую по водосточным трубам и навеки застрявшим в них трупам мелких грызунов. Не зря говорят. И говорят тоже не зря. Зря вообще ничего не случается. А если и случается, то уж точно не зря, ибо свершившийся факт влечёт за собой бесконечную череду изменений, из которых хотя бы одно окажется не зря. Присмотревшись к указателям, я выбрал направление, радиально и синусоидально противоположное рисунку на раковине аммонита.

Если размышлять мне стоит не об этом, то я никогда не смогу сказать честолюбцам о том, что люди, склонные к честолюбию напоминают кастрированных псов — таких же настырных и таких же немощных. Есть ли смысл в резном потолке, если бензин плещется на дне канистры, а похоть — это гримаса страсти на индейской маске.

Наблюдатели, следившие за мной, не сразу обнаружили, что обнаружены сами, а токсоплазма, которая оккупировала их мозговые ткани, не позволяла вовремя задёрнуть шторы. Ничто не угрожало больше. И ничто не возгоралось на горизонте. Черепахи по-прежнему спали в цветочных клумбах, жуя воспоминаний прах.

Когда мне становится слишком одиноко, чтобы жить, я пытаюсь решить задачу из учебника по герпетологии: хунаньский рейсовый автобус выехал из города Чанша в город Чунцин. Маршрут пролегал через каньон Дэхан. У пассажиров был праздничный вид, а у водителя — слабая селезёнка. Вопрос: стоит ли впредь доверять человеку, забывшему тебя в торговом центре?

Добрался я и до реки, где в опавше-померкше-уставшем воздухе почудился голос. Голос настойчиво и неотступно преследовал меня, пока я не понял, что это мой собственный голос.

— Ты не забыл закрыть дверь на балкон?

— Я испытываю повышенную способность к регенерации.

— А окна? Окна закрыл?

— Половозрелость аксолотля наступает в личиночной стадии.

— Неужели?! А утюг? Про утюг-то ты забыл!

— Я понятия не имею, что делали ацтеки с водяными игрушками.

Голос умолк и больше меня не беспокоил. Компас, этот милый ликвидатор случайности, лаконично подсказал следующий шаг. А внутренний голос превратился во взрослую амбистому и исчез в потёмках чужой души.

Я хотел бы. Хотел бы, например, как болотный газ. И чтобы не уснуть.

След в след. Короткими перебежками. Зигзагами. Лишь бы не уснуть.

Рыбы, застрявшие в щели заборов, готовы к употреблению.

За кольцевой автодорогой не выживает только сильнейший.

Выбор окна зачастую обусловлен температурой нагрева стеклореза, который сжимает в кармане моя левая рука.

Но сегодня я проникну через дверь. Через почтовый ящик. Или через дверной глазок, за которым притаился магистр красных масонов или хищное растение, имеющее привычку вылезать из горшка по ночам. Или пройду этот подъезд насквозь. И дальше — через чёрный ход во внутренний двор. А за внутренним двором — мимо ржавых гаражей и мусорных контейнеров, мимо разломанных лавочек и раздавленных насекомых, мимо маслянистых луж и стаи взбесившихся дворняг, мимо канализационных решёток и чего-то бывшего автомобильным, — туда, куда увлекают радиосигналы.

Чёрные коты устремлялись в чёрные тоннели, а я устремлялся следом за чёрными котами. Мне было почти не страшно от возникшего желания превратиться в подводную лодку, заплыть в узкий фьорд с голыми скалами, пришвартоваться там и годами разводить морских окуней.

Тоннель — спонтанное продолжение моего маршрута — напомнил о сиюминутных и практически неразрешимых теориях, связанных с целостностью шального и воображаемого мира. Если поверхность воспринимаемой реальности непрерывна, значит, у неё нет и не может быть никаких пределов, лимитов, границ, краёв, углов. Не может быть ни периметров, ни площадей, ни объёмов. А что это означает? Это означает свободу, которая может убить. Именно убить. Чего уж лукавить…

По инерции моё тело выкатилось на окраину, где часто восходят безымянные звёзды и пропадают разносчики пиццы. И это не единственный аттракцион, хозяином которого последние лет тридцать является сторож завода по переработке мебельной трухи.

Конечная точка моего путешествия — в городском парке. Попасть в парк не сложно, если выполнять главное условие — держаться на безопасном расстоянии от заброшенного дома у его восточной границы. Причина этого запрета имеет множество толкований, но ни одно из них не является истинным. Я не могу не ошибаться.

Центральный вход в парк находился у троллейбусной остановки «Фабрика №46», хотя входом в парк никогда не являлся. Настоящий вход в настоящий парк был устроен в погребальной беседке с видом на сорняки. Я поднялся по гнилым ступенькам, толкнул гнилую дверь и прошёл по гнилым доскам. Гниль — надёжный, испытанный способ избавиться от случайных гостей.

Здесь я не встретил старушек, кормящих голубей, не встретил белок в дуплах, не встретил внезапных железнодорожных переездов, не встретил маниакальных взглядов из кустов. Лишь деревья. Сплошные деревья. И ветер, который не находит приют между ними, и роса, и снова деревья, и снова ветер, и снова роса, и голоса каскадных фонтанов в зарослях диких и притихших, как зомби, впавших в коматозное состояние. Посторонним здесь не запрещено. Посторонних не существует. Возможное обитает где-то не здесь. Посторонние не оказывают никакого влияния на течение шёпотом бурлящей реки. Я вовсе не пытаюсь навязать направление проточной воде. Я просто прохожий. Объект, перемещаемый из пункта отправления в пункт назначения случайным стечением обстоятельств.

Я ощущаю себя майским жуком, взобравшимся на вершину цветка, Там, где парковые деревья сгущаются, образуя пригородный лес. Там, куда так или иначе возвращаются все.

Возвращаюсь и я, чтобы вспомнить о собственной гибели во время ночного боя в небе над Финским заливом.

Не осталось никого, кто бы об этом помнил. Кроме неприкаянных бродяг, вроде меня. Призраков спасённого города.

Йад

Гатчино

Было время, когда сей город именовали Троцком. Случалось ему бывать и Красногвардейском, и даже Линдеманштадтом. Теперь город снова стал «милым Гатчино», как называл его Александр Александрович. Причин не доверять императору у автора не было. И действительно. В двух шагах от вокзала находится дворцо-парковый комплекс, построенный Павлом Петровичем. Вернее, нанятым им италианским архитектором.



Это главная и единственная достопримечательность города.
Collapse )
Йад

Кёльн

За тысячу лет до того, как дюссельдорфцы заходили колесом, всего в сорока километрах процветал город Оппидум Убиорум, основанный римлянами ещё при Юлии Цезаре и переименованный в «Колонию Клавдия, место для жертвоприношений агриппинцев», ибо именно тут родилась легендарная Агриппина, жена императора Клавдия и мать императора Нерона, который её и убил, и сжёг. Спустя два миллениума из всего длиннющего названия до нас дошла лишь «Колония». Или Кёльн. Кому как нравится.



Collapse )
Йад

Вена. Глава первая

Когда-то Австрия была империей, чья территория охватывала нынешние Чехию, Хорватию, Венгрию, Румынию, Бельгию, Словакию, Словению и север Италии. Австрийские эрцгерцоги воевали по всем фронтам с турками, немцами, итальянцами и французами. Нынче это – крохотная страна, которую даже светские и державные особы путают с Австралией. В столице и пригородах проживает четверть всего населения. Бомбёжки Второй мировой не шибко потрепали Вену, поэтому город по праву можно назвать самым красивым в Европе, в чём читатель сможет убедиться, заглянув на «яндекс.картинки».

Читатель иногда жалуется на обилие в иллюстрациях к моим рассказам мест, где лежат покойники и помойники. Однако я считаю нужным публиковать именно то, что наиболее сильно впечатлило. Да и изображений архитектурных красот в сети, как грязи. На запрос «чумная колонна в вене» Яндекс выдаёт 262 фотографических файла.



Collapse )
Йад

Антверпен

В Берлине – турки. В Праге – русские. В Париже – арабы и негры. В Брюсселе вообще полная «дружба народов»… Но где же собственно Европа? Чтобы увидеть настоящую Европу, нужно покинуть столицы, давно превратившиеся в интернациональные зоны и лагеря, миновать тревожные окраины и выбраться в менее востребованные еврократами города и посёлки. Именно там всё ещё живёт old mother Europe.



Collapse )
  • Current Music
    Эдипов Комплекс - Old Mother Europe
Кубик Р

Тот самый Париж

Туристы, приезжающие в Париж, часто не могут понять, что же такого в этом городе находили великие художники и поэты, почему так стремились сюда, жили впроголодь, без денег, но всё-таки жили. Ибо Париж. Скажу сразу, Парижа, который привлекал художников и поэтов, больше нет, потому что все художники и поэты лежат на кладбищах, и меня в первую очередь заинтересовали именно парижские кладбища. И не только Пер-Лашез.

Началось всё в конце восемнадцатого века, когда парижане задумались над вопросом: куда девать мертвецов? Дело в том, что кладбища во времена первых Людовиков располагались в центре города и представляли собой потенциальный источник всевозможной заразы (в том числе и бубонной чумы, которая отправила на тот свет чуть ли не четверть населения Европы). На одном только кладбище Невинных на правом берегу Сены лежало двадцать миллионов трупов. В несколько пластов. Друг на друге. В конце концов кладбище разбухло, стены прорвало и смердящая масса расползлась по подвалам ближайших домов. Представляете себе картину? Спускается француз в подвал за бутылкой вина, а там – месиво из трупов, грязи и червей. Прибавьте к этому жуткое зловоние, от которого скисало вино и молоко. Дабы пресечь безобразие, парламент распорядился вывезти останки в катакомбы, о которых будет рассказано чуть ниже, и наложил запрет на захоронения в самом Париже. Пер-Лашез – как раз и есть одно из тех новых кладбищ, расположенных уже за чертой города. В целях привлечения «клиентов» сюда были перевезены останки скончавшихся ранее классиков Лафонтена и Мольера, что и послужило рождению самого, пожалуй, культового кладбища в истории.

За два столетия, миновавших с тех пор, город, конечно же, существенно увеличился в размерах и до Пер-Лашез можно запросто доехать на метро.



Collapse )
Йад

Южный речной вокзал и его окрестности

Почти каждый человек, живущий в Москве, хотя бы раз посещал Северный речной вокзал и хорошо осведомлён о тамошних красотах и путях к пяти морям.

Но спросите москвичей об том, что им известно о Южном речном вокзале, и москвичи лишь пожмут плечами и неуверенно пробормочут что-то про Коломенское, - мол, где-то читали, на карте видали, а сами никогда не бывали. Некоторые вовсе принимаются спорить, утверждая, что такого вокзала просто не существует. И неудивительно. Южный речной вокзал находится фактически на задворках, вдали от проторенных дорожек московского пароходства, в пустынном парке «Нагатинская пойма» (бывший «имени 60-летия Великого Октября»).


Collapse )
Йад

Шикатам

На острове Шикатам есть водопад, под водопадом спрятан клад, а рядом растёт вяз, у вяза был ствол, который объел умом помрачневший креол. Теперь вяз гол, как бедняцкий стол, на котором стоят свечки и голодные дети лузгают семечки.

На остров приплыли географ, картограф, фотограф, топограф. И халдей.

- О, Шикатам! – грянули в один голос географ, картограф, фотограф и топограф. – Сколько в тебе неизведанных мест! Есть тут пещеры, реки и лес! Есть тут овраги, есть тут и горы, есть тут обрывы и кроличьи норы! Ты наше сокровище!

- А ты, халдей, поддай огней! - географ, картограф, фотограф и топограф обернулись к халдею, - Иначе замёрзнем тотчас по прибытии, и никто не прознает об нашем открытии.

Пошёл халдей к водопаду, нашёл у водопада сухой вяз, стал рубить топором сей вяз, и вдруг обнаружил сундук с кладом. Златы в нём сверкают, серебры мерцают. Обрадовался халдей, вернулся на корабль и говорит капитанам:

- Я теперь на халдей, а богатей! Фрегаты ваши я покупаю, и ни об чём слышать не желаю.

И уплыл фрегаты к закату. А географ, картограф, фотограф и топограф оголодали, одичали и сожрали друг друга.

P.S. А за бортом Казань, столица Казанского ханства. Синоптики обещали небольшой дождь, но хочется верить, что там, где я сейчас нахожусь, - сухо и тепло.
Йад

Тише, мыши, кот на крыше!

После рассказа о посещении города Володимера некоторые читатели сего журнала выразили недовольство по поводу сокрытия многих замечательных и казусных историй. Сегодня автор, безмерно любящий своих читателей, решил немного изменить характер отчётов, вследствие чего для них (отчётов) потребовалось не менее пяти-шести постов. Итак, первый рассказ.

Мышкин – совершенно непримечательный уездный городок, на протяжении почти трёхсот лет не отличавшийся от сотни других непримечательных уездных городков, пока в нём не открыли единственный в мире музей мыши. Моментально город превратился в один из главных центров паломничества туристов, путешествующих по Ярославской губернии.

Что же видят туристы, приезжающие в город Мышкин?

Да всё то же...


Collapse )
Кубик Р

Володимерь. Часть вторая.

Суздаль – совершенно неуютный городок, напоминающий московский Арбат. На каждом углу вас просят купить матрёшку, красногвардейскую папаху и петушок на палочке. Половина города – церкви и монастыри, другая половина – частные дома, приспособленные под магазины, торгующие керамикой, тряпками и сувенирами. Продаётся всё и везде. Ощущение такое, что за деньги можно залезть на любую колокольню и ударить в самый большой колокол.
Collapse )